Испытай себя
Шрифт:
Его особняк и конюшенный двор, как теперь я понял, располагались на краю травянистого нагорья, поэтому было достаточно пересечь лишь одну проезжую дорогу, чтобы оказаться на холмистом пастбище, служащем тренировочным полем, с беговыми дорожками. Дорога к полю была покрыта тонким слоем какого-то специального неизвестного мне вещества, позволяющего избежать скольжения.
Чтобы шумом трактора не испугать лошадей, Тремьен дождался, пока они благополучно минуют переезд; только затем на приличном расстоянии последовал за своими питомцами. Потом наши пути разошлись — всадники на лошадях повернули
Когда Тремьен заглушил двигатель, кругом воцарилась заповедная, проникающая в самую душу тишина; возникло такое чувство, что этот покой, это уединение царят здесь уже тысячи лет и что открывшийся нашему взору пейзаж существовал в этом своем первозданном виде еще задолго до появления на Земле человека.
Мои возвышенные размышления прервал голос Тремьена, прозаически сообщившего, что если бы мы не остановились, а подъехали к следующей бровке, то оказались бы рядом с системой препятствий и барьеров тренировочного поля. Сегодня, добавил он, предусмотрен только галоп вполсилы на всепогодной дорожке. Мы направились к небольшой, покрытой снегом насыпи, с которой хорошо была видна длинная темная лента свободной от снега земли, лента, сбегающая куда-то вниз и исчезающая из поля зрения на каком-то витке у подножия холма.
— Они будут двигаться по направлению к нам, — пояснил он. — Всепогодная дорожка покрывается деревянной стружкой. Впрочем, может быть, я говорю об известных вам вещах?
— Нет, — заверил я. — Рассказывайте обо всем, пожалуйста.
Он уклончиво и неопределенно хмыкнул в ответ, затем поднял мощный бинокль — мне подумалось, что в бинокль с таким увеличением вполне можно разглядеть душу наездника. Я обратил свой взор туда же, куда и он, однако мне с большим трудом удалось наконец рассмотреть три тени, движущиеся по темной дорожке. Казалось, прошла уйма времени, прежде чем они приблизились к нам, однако на самом деле медленный бег был лишь иллюзией. Как только лошади подскакали ближе, их скорость стала очевидной — напряженная работа мускулов и бешеный стук копыт.
В два или три проезда всадники проскакали мимо нас.
— Две лошади из этой группы принадлежат Фионе, — комментировал Тремьен, не отрывая бинокля от глаз и наблюдая за очередной парой гнедых, мчавшихся мимо нас. — Тот, слева, из этого заезда — Заводной Волчок: мой призер в Гранд нэшнл:
С интересом я смотрел на эту живую гордость конюшен, я даже немного подался вперед, чтобы лучше видеть, как неожиданно услышал какое-то беспокойное сопение, а затем голос Тремьена:
— Какого черта?..
Я взглянул вниз, туда, куда был направлен бинокль, однако кроме трех лошадей очередного заезда — двух впереди и одной сзади — ничего не заметил; только когда они приблизились почти вплотную, мне стала ясна озабоченность Тремьена: лошадь, идущая последней, была без всадника.
Лошади
— Дерьмо, — в сердцах ругнулся Тремьен.
— Сбросила наездника? — будничным голосом спросил я.
— Без сомнения, — пробасил Тремьен, не расставаясь со своей оптикой и вглядываясь в даль. — Но это не моя лошадь.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду то, — громыхал Тремьен, — что это не моя лошадь. Вы только взгляните. У меня нет таких попон. К тому же лошадь без седла и уздечки. Разве вы не видите?
Я взглянул, причем взглянул с учетом его слов, и только тогда все разглядел. У лошадей Тремьена были попоны желтовато-коричневого цвета с красными и голубыми горизонтальными полосами, и сшиты они были так, чтобы, укрывая бока и круп, оставлять ноги свободными. Попона же на этой лошади была темно-серой, не такой плотной и застегивалась у шеи и под брюхом.
— — Вам может показаться, что я не в своем уме, — заметил я, — но не исключена возможность, что именно эту потерявшуюся лошадь мы встретили на дороге, когда произошла авария. Конечно, видел я ее лишь мельком, но выглядит она очень похоже. Темной масти, да и попона примерно такая же.
— Почти всех скаковых лошадей ночью в зимнее время укрывают примерно одинаковыми попонами. Впрочем, я не отрицаю, что вы правы. Скоро все выяснится. Минуточку.
Он вновь уткнулся в бинокль, поскольку появилась пара лошадей из нового заезда, спокойно прокомментировал бег и только затем вновь обратил свое внимание на коня без всадника.
— Это последний заезд, — сказал он, когда лошади миновали нашу «смотровую площадку». — А сейчас давайте разбираться, что к чему.
Он пошел вдоль тренировочной дорожки в направлении площадки для выгула. Я следовал за ним. Вскоре мы подошли к лошадям, медленно кружащимся по травянистому заснеженному полю. Благородные животные с валящим из ноздрей после быстрой скачки паром, со сверкающими шкурами великолепно смотрелись на фоне восходящего солнца. Ослепительное зрелище — мороз! солнце! движение! неукротимый порыв! — незабываемое утро.
Слева, также в украшении солнечных бликов, но как-то одиноко, перебирал стройными ногами наш незнакомец. Он был явно встревожен — врожденный инстинкт тянул его к своим собратьям, природа неудержимо звала в бешеный галоп.
Тремьен подошел к конюхам.
— Кто-нибудь знает, чья это лошадь? Все дружно покачали головами.
— Возвращайтесь тогда домой. Ведите лошадей по всепогодной дорожке. Кроме нас ею сегодня никто не пользуется. Будьте осторожны, переходя шоссе.
Конюхи выстроили лошадей в линию — по порядку конюшен — ив утренней дымке вместе со своими подопечными исчезли из виду в конце дорожки.
— А вы возвращайтесь к трактору, хорошо? И не делайте резких движений. Не вспугните этого «парня», — попросил меня Тремьен, его глаза сфокусировались на потерявшейся лошади. — В кабине трактора вы найдете толстую гибкую веревку. Возьмите ее. Когда будете возвращаться, двигайтесь медленно и осторожно.
— Понял.
Тремьен быстро кивнул. Повернувшись, чтобы идти выполнять его просьбу, я заметил, как он достал из кармана несколько кубиков брикетированного корма и протянул их нашему новому-знакомому.