Историк
Шрифт:
— Америка? — повторила она. — Это, верно, за горами.
— Невежественная старуха, — извинился за нее Ранов. — Правительство делает все возможное для распространения здесь просвещения. Это его первейшая забота.
Элен тем временем достала листок бумаги и взяла старую женщину за руку.
— Спросите ее, известна ли ей такая песня — вам придется перевести: «Дракон пришел в нашу долину. Он сжег посевы и забрал себе девушек».
Ранов повторил слова бабе Янке. Та внимательно слушала, но вдруг ее лицо исказилось страхом и недовольством:
— Не! — сердито выкрикнула она, выдернув руку из пальцев Элен. — Не, не!
Ранов пожал плечами.
— Сами видите. Не знает.
— Напротив, явно знает, — спокойно возразил я. — Спросите, почему она боится о ней говорить.
На этот раз старая женщина сурово взглянула на нас.
— Она не хочет говорить, — повторил Ранов.
— Скажите, что мы ее наградим.
Брови Ранова взлетели вверх, однако он честно повторил наше предложение бабе Янке.
— Она говорит, надо закрыть дверь.
Он поднялся, быстро затворил дверь и закрыл деревянные ставни, Отгородившись от собравшихся на улице слушателей.
— Теперь она споет.
Нельзя было представить большего контраста между исполнением первой и этой, второй, песни. Старуха словно съежилась на стуле, ссутулилась и уставила взгляд в землю. Ее жизнерадостная улыбка пропала, а янтарные глаза скрылись под веками. Мелодия песни была такой же унылой, но в последних строках мне почудилась гневная нота. Ранов тщательно переводил. "С какой стати он так любезен? " — снова подумалось мне.
Дракон пришел в нашу долину. Он сжег посевы и забрал наших девушек.
Он отпугнул турок, защитил наши села.
Его дыхание иссушает реки,
И он переходит их.
Теперь мы должны защищать себя сами.
Дракон был нам защитник,
Но теперь мы должны защищать себя сами.
— Ну как? — спросил Ранов. — Это вы хотели услышать?
— Да. — Элен похлопала по руке бабу Янку, и та разразилась в ответ недовольным ворчанием. — Спросите, откуда это и чего она боится, — потребовала Элен.
Чтобы разобраться в укоризнах бабы Янки, Ранову потребовалась пара минут.
— Она говорит, что этой песне тайно научила ее прабабка и велела никогда не петь ее после заката. Песня приносит несчастье. В ней поется о хороших делах, а приносит она зло. Ее поют только один раз в году, в праздник святого Георгия. Только тогда ее можно петь без опаски: она не принесет несчастья. Она надеется, что из-за вас у нее не сдохнет корова, а ведь может случиться и что-нибудь похуже.
Элен улыбнулась.
— Скажите, что я ее награжу. Мой подарок отведет любые несчастья и принесет вместо них удачу. — Она разогнула узловатые пальцы старухи и вложила в ладонь серебряный медальон. — Эта вещь досталась мне от очень праведного и мудрого человека, и он посылает ее вам, чтобы защитить. Здесь изображен святой Иван Рильский, великий святой Болгарии.
Я догадался,
— Благодаря, — сказала она, поцеловала руку Элен и села, поглаживая ее, как любимую дочку после долгой разлуки. Элен снова повернулась к Ранову.
— Пожалуйста, спросите ее еще, не знает ли она, что значит эта песня и откуда она взялась. И почему ее поют в день святого Георгия?
Услышав вопрос, баба Янка пожала плечами.
— Песня ничего не значит. Просто старая недобрая песня. Прабабушка говорила, кое-кто верит, что ее сочинили в монастыре. Не этого не может быть, потому что монахи не поют таких песен — они поют хвалу Господу. Мы поем ее в день святого Георгия, потому что просим Светы Георгия убить дракона и не дать ему терзать народ.
— В каком монастыре? — выкрикнул я. — Спросите, знает она монастырь Святого Георгия, который давно исчез?
Баба Янка кивнула головой и поцокала языком.
— Здесь нет монастыря. Монастырь в Бачково. У нас только церковь, и там мы с сестрой сегодня вечером будем петь.
Я застонал и потребовал, чтобы Ранов попытался еще раз. Теперь и он зацокал языком.
— Она говорит, что не знает никакого такого монастыря. Никогда здесь монастыря не было.
— Когда день святого Георгия? — спросил я.
— Пятого мая. — Ранов смерил меня взглядом. — Вы опоздали на несколько недель.
Я замолчал, а к бабе Янке между тем возвратилась прежняя веселость. Она трясла наши руки, целовала Элен и заставила нас обещать, что мы обязательно придем вечером послушать их пение.
— С сестрой гораздо лучше. Они поют на два голоса.
Мы сказали, что придем. Она непременно хотела накормить нас обедом, которым как раз занималась, когда мы вошли: там был картофель и какая-то каша, и снова овечье молоко; я решил, что, пожалуй, мог бы к нему привыкнуть, если бы провел здесь месяц-другой. Мы нахваливали угощение, пока Ранов не напомнил, что если мы хотим успеть к началу службы, пора возвращаться в церковь. Баба Янка не хотела нас отпускать, хлопала по плечам и даже погладила Элен по щеке.
Костер рядом с церковью уже почти прогорел, хотя на груде углей еще пылали несколько крупных поленьев. В солнечном свете языки огня казались совсем бледными. Жители деревни понемногу стекались в церковь, хотя колокола еще не звонили. Потом с маленькой каменной колоколенки на вершине церкви раздался звон, и к дверям церкви вышел молодой священник. Теперь он был в красном с золотом одеянии, поверх которого накинул длинную, расшитую золотом пелерину, а шляпа почти скрывалась под черным платком. В руке у него было дымящееся кадило на длинной цепи, и он, стоя перед церковной дверью, размахивал им во все стороны.