Итоги № 29 (2012)
Шрифт:
Праворульный родстер уже можно купить в Японии — с двухлитровым мотором, мягким или жестким складным верхом, по цене от 2 миллионов 330 тысяч иен (970 тысяч рублей). Mazda MX-5 в европейской спецификации появится осенью, но вот по части агрегатов и оснащения информации пока нет.
Града начальник / Политика и экономика / Спецпроект
Града начальник
/ Политика
Гавриил Попов — о том, как страну развели на ваучеры, за какие заслуги Юрий Лужков попал в столичную мэрию, а Сергей Станкевич — в эмиграцию, о космической версии гибели пчел и тонкостях обряда сбора тибетских трав, а также о том, почему Ельцин не присоединил к России Крым и Донбасс и не объединил Москву с Подмосковьем
Профессор-экономист, он давно живет вдали от мира большой политики. Однако именно он заложил фундамент нынешней вертикали власти в Москве. И, пожалуй, не случайно нынешний мэр Сергей Собянин назначил Гавриила Попова своим советником.
— Гавриил Харитонович, верным путем идут сегодняшние московские власти? Скажем, имеет ли смысл Первопрестольной прирастать Подмосковьем?
— Я предлагал объединить Москву и область еще в 1991 году. Борис Николаевич Ельцин как бывший руководитель столицы отлично понимал плюсы такого слияния. Против восстала вся областная номенклатура. Она жировала на выделении земель. Ельцин предложил вынести вопрос об объединении на референдум в Московской области. Чиновники саботировали его проведение, а он не стал настаивать, так как сам шел на президентские выборы и нуждался в поддержке. Впрочем, была и другая причина. Из окружения Ельцина нашептывали: «Попов и так никого не слушает, а если еще и десять миллионов области присоединит...» Вопрос об объединении города и области был замят.
А я очень рассчитывал, что земельный участок наряду с жильем будет в жизни москвичей серьезной собственностью. Что появится рынок земли. Я также понимал, что
— Как вас, успешного университетского профессора, в политику-то занесло?
— Меня в жизни не заносит. Я иду сознательно, долго обдумывая, и потому очень твердо. И путь в политику был таким.
Первый этап моей жизни начался с XX съездом партии. Я вполне искренне поверил в то, что можно усовершенствовать советскую систему. Моя основная работа, естественно, была в университете. Но я очень много работал по косыгинской реформе — на дачах, в кабинетах, в коридорах и так далее — до ее закругления. Тогда сформировались две группы ученых и работников аппарата, выступавших за реформы. Одна — вокруг Брежнева, другая — вокруг Косыгина. Друг к другу мы относились хорошо. Эти группы в ЦК часто обзывали социал-демократами. Их не допускали ни к каким должностям, но они были более влиятельными, чем весь аппарат. Но начиная, пожалуй, с 1976 года, с момента инфаркта Брежнева, после которого он практически вышел из строя, последующие годы уже были годами застоя. Медленно и довольно мучительно я все больше сознавал, что имею дело с системой, которая при всем желании развиваться в направлении эффективности не может.
Второй фактор, который влиял на мои мысли, — это многочисленные поездки за границу. В силу ряда обстоятельств я был близок к Джермену Михайловичу Гвишиани, зятю Алексея Николаевича Косыгина. Он до меня заведовал в университете межфакультетской лабораторией управления. Потом ушел в Госкомитет по науке и отвечал за все внешние научно-технические связи страны. А лаборатория осталась мне. Но он привлекал меня к поездкам, и я много ездил как эксперт СЭВа и ООН. Многие иностранные коллеги тоже сознавали тупиковость ситуации, которая складывается в мире. И я все ближе сходился с кейнсианцами, точнее — неокейнсианцами. Они исходили из того, что общество стало настолько сложным, что примитивные рыночные механизмы с его проблемами не справятся. Многое надо взять у социализма. А рынок пусть будет для потребительского сектора.
И третий фактор, который меня вбросил в политику, — это некоторые личные взаимоотношения в МГУ. Меня быстро двигали вверх. Еще студентом я был одним из лидеров комитета комсомола МГУ. А в конце концов стал деканом экономического факультета. Это по университетским понятиям большое место. Одних только профессоров человек 50. Пока во главе университета были Иван Георгиевич Петровский, а потом Рем Викторович Хохлов, я чувствовал себя уверенно. Но потом погиб в горах Рем Хохлов. Я считаю, что это была величайшая трагедия не только для университета, но и для страны, потому что именно он мог стать настоящим лидером страны в эпоху перемен.
— Думаете, случайность?
— Нет, конечно. Я не верю. Даже если считать случайностью, что он замерз на Памире. Альпинисты знают, что человека с высокогорья, с высоты шесть с лишним тысяч метров, нельзя перебрасывать сразу в кремлевскую больницу. И кровь, которую ему переливают, должна быть кровью альпинистов. Я тоже очень люблю горы. Тоже ходил, и на Эверест забирался на шесть тысяч с лишним. У Хохлова были отморожены ноги. Как говорил один хороший доктор, любой хирург с Карельского фронта, который привык смотреть на отмороженное мясо, ампутировал бы их сразу. А кремлевские врачи не решались на ампутацию. Они вообще мороженого мяса не видели. Так что Рем стал жертвой системы, об изменении которой так много думал.