Итоги № 31 (2012)

Итоги Итоги Журнал

— А Андрей Кончаловский как-то сказал, что «Беату в России пьют как дорогой заграничный коньяк».

— Ой, да что вы... Это было связано с тем, что в то время западные фильмы в СССР еще не показывали, поэтому польская продукция оказалась в какой-то мере «окном в Европу». В том же 1968-м я снялась у Анджея Вайды в фильме «Все на продажу», который, как и «Дворянское гнездо», стал популярен в Союзе, — этакие «Восемь с половиной» на польский лад. Успех в СССР, без сомнения, сделал меня более востребованной и в Европе. После «Дворянского гнезда» я снималась в Венгрии, ГДР, Бельгии, Франции, Чехословакии, потом в 1984 году в «Европейской истории» у Игоря Гостева. Кстати, на гонорар после этого фильма я купила роскошных соболей на шубу. На меховую фабрику меня сопровождал Михалков-старший (у него там были какие-то знакомые) — отбирали лучших соболей, советовались с меховщиками, чтобы правильно подобрать шкурки. Очень жалко, что позднее мне пришлось эту шубу продать. А в середине 90-х российские друзья сделали обо мне небольшой фильм, в котором Кончаловский, Плотников, Михалков и некоторые другие делятся своими воспоминаниями. Однажды раздается звонок в дверь, а на пороге стоит посол России в Польше Юрий

Кашлев с букетом роз и кассетой в руках, на которой написано: From Russia with love. Я была в домашнем халате, что, впрочем, ничуть не смутило посла: в такой вот неформальной обстановке меня поздравили с днем рождения.

— Наши мужчины были неравнодушны к вам. А вы?

— Они у вас особенные — очень талантливые и ранимые. Я вашими мужчинами искренне восхищалась и, наверное, поэтому легко завоевывала их внимание. Познакомившись с Тарковским на Николиной Горе, мы позднее часто встречались в Варшаве. Мне хотелось помочь ему сделать фильм в Польше: казалось, что какие-то свои идеи он мог бы легче воплотить у нас, где в то время было относительно больше творческой свободы. Как-то я пригласила Андрея на обед у нас в деревне — хотела показать наше с Вайдой поместье (Тышкевич жила там тогда со своим первым мужем Анджеем Вайдой. — «Итоги»). Тарковский интересовался «Барри Линдоном» Стэнли Кубрика — это вольная экранизация плутовского романа английского классика Уильяма Теккерея, и у меня была эта видеокассета, поэтому после обеда мы устроили небольшой просмотр. Я к тому же готовилась к новой роли, и Тарковский помогал мне. Чаще всего мы виделись в России, где я болела за «Зеркало», которое снимали полулегально. Как рассказывал Тарковский, «Зеркало» и монтировалось с огромным трудом. Существовало около двадцати разных вариантов, но картина не держалась — рассыпалась на глазах. И вот наконец каким-то чудом все встало на свои места. Люди творческие в Советском Союзе сразу оценили фильм. До сих пор, когда я смотрю картину, меня пробирает дрожь, будто когтистой лапой по груди провели... А Госкино картину не признало: чиновники дважды обещали отправить «Зеркало» в Канн, но слово свое не сдержали. И на Московском кинофестивале тоже показывать не стали. Я слышала, что, когда иностранцы захотели купить этот фильм, Филипп Ермаш, председатель Госкино, сказал: «Запросите втридорога, чтобы отказались покупать». Но иностранцы согласились, и картина обошла полмира. Это был большой успех Андрея.

Не могу не вспомнить и Кешу Смоктуновского: он, по моему мнению, актер был величайший из великих. И в «Дяде Ване», и в «Чайке», и в других чеховских пьесах. Он всегда мне очень симпатизировал. Кеша считал, что, когда я появляюсь на экране, зритель влюбляется в мою душу. Как-то я пришла на спектакль, в котором играл Смоктуновский, а он почему-то разволновался: «Ой, Беата здесь...» Мне даже неловко стало. Друзья записали для меня несколько постановок с участием Смоктуновского, но эти записи, увы, со временем теряют качество.

— И все-таки неужели не было ничего личного?

— Я всегда в основном дружила с мужчинами. Среди самых ярких встреч в моей жизни знакомство с Кончаловским было, думаю, особенным. В то время это был фантастический человек с множеством идей, массой достоинств и с не меньшим набором недостатков. Для меня он был героем из другого мира, олицетворением России, Пьером Безуховым. В палитре его чувств не было полутонов — только контрасты: все или ничего. Неудивительно, что между нами возникла взаимная симпатия. После беспокойной любви русского любая другая покажется пресной. Русские живут эмоциями, смакуют их. Никто, кроме славян, такие страсти не понимает. Все восхитительно преувеличено. Помню, как однажды я вхожу в дом на Николиной Горе и вижу, как два дюжих молодца выносят концертное пианино Андрона. Я прекрасно понимала, какая это жертва для Кончаловского, обожавшего музыку. Но он, начинающий кинорежиссер, решил мне подарить кольцо с жемчугом и поэтому продавал старинный инструмент. Нет-нет, речь шла не об обручальном кольце, а просто о подарке. Мы обошли все лучшие ювелирные старого и Нового Арбата, но того, что хотели, не нашли! В итоге Кончаловский подарил мне изумительно красивую чашку кузнецовского фарфора, сделанную в форме цветка магнолии. Чашка так прекрасна, что я не могу ею пользоваться, хотя она до сих пор стоит у меня дома. Храню я и пачку его нежных писем, фотографии и чудесные воспоминания.

— А когда вы последний раз виделись с Кончаловским?

— Я как-то шла по бульвару Сен-Жермен в Париже, и вдруг кто-то кричит из «Мерседеса»: «Беата, Беата, Выродочек, остановись!» В то время никто, за исключением меня, Кончаловского на улицах Парижа не узнавал. Он выскочил из машины, где рядом сидела эффектная женщина. «Как дела, как ты?» — спросил Андрон, кивнув по направлению к автомобилю с дамой: дескать, она здесь со мной, но это ничего не значит. Он хотел пригласить меня в ресторан на бокал вина — повспоминать былое. Но я почему-то ответила, что, дескать, занята сегодня, как-нибудь в другой раз. Хотя прекрасно понимала, что другого раза может и не быть. Дама в автомобиле смотрела на Кончаловского с плохо скрываемым нетерпением. А Андрон нахмурился в ответ: «Ну как знаешь», — это прозвучало уже совсем сухо. Автомобиль затерялся в шумной сутолоке парижских улиц. Поймите меня правильно, мне очень дороги именно те воспоминания о Николиной Горе, когда жива была Наталья Петровна и мы готовились к «Дворянскому гнезду». А Кончаловский... Больше не надо! Последний раз, когда я была в Москве на премьере «Сибирского цирюльника», на которую меня пригласил Никита Михалков, Андрон даже не подошел поздороваться, сделал вид, что не заметил. Понимаю, что дважды в одну и ту же реку не войдешь. Но все равно почему-то очень досадно.

— Вы хорошо знаете обоих братьев — Никиту и Андрона. У них больше сходства или различий?

— Мне кажется, Никита должен всегда посылать большой букет Андрону за то, что тот изначально был более талантлив. У Андрона все получалось играючи. А Никита, унаследовавший характер отца, очевидно, наметил себе, что Андрона догонит, и блестяще этого добился, даже получил «Оскар». Андрон же в последнее время отстранился, и у Никиты не оказалось достойного антагониста — ему больше не с кем соревноваться.

А Моцарту нужен Сальери — и масштабы личности должны быть сопоставимы. Никита не просто талантливый режиссер. Я восхищаюсь им еще и как актером. Таланты братьев логично следуют из их фамильной истории. Андрон как-то сказал мне: «Чтобы кем-то в этой жизни стать, надо окончить три университета». Я вначале не поняла, что он имел в виду. Так вот, дед должен окончить университет, отец и ты сам. У Никиты и Андрона действительно удивительные гены: полотна Петра Кончаловского, деда Михалковых, висят в лучших музеях, Сергей Михалков более двадцати лет возглавлял Союз писателей России — у кого еще из современных режиссеров такие корни? Но есть тут и подводные течения. Последний фильм Андрона — сказка, на которую были потрачены немалые деньги, «Щелкунчик и Крысиный король», — на мой взгляд, провалилась. Деньги, как мне кажется, в искусстве решают отнюдь не все.

— Беата, вы — символ женственности и пример для подражания — сами были счастливы в любви?

— Любовь — чудесная болезнь. На съемках все проходит быстро, интенсивно, и мы ничего при этом не теряем. В реальной жизни дублей, увы, не бывает, однако осознаешь это намного позднее. Мои романы заканчивались браком, причем я каждый раз была уверена, что это в последний раз. Первый раз я вышла замуж в 29 лет за режиссера Анджея Вайду. Нас сблизили съемки, и мы решили, что нам нужно собственное гнездышко, которым стало имение в Глухах. Я тогда и не думала о будущих главных ролях, хотя в итоге снялась в трех его фильмах. Я восхищалась Вайдой как выдающимся мастером и человеком, но в определенный момент во мне назрел какой-то внутренний протест. Возможно, я просто не знала, чего хочу от жизни, возможно, сказывалась разница в возрасте — Вайда старше меня на 12 лет. Мы прожили вместе пять лет, у нас родилась дочь Каролина, я многому научилась у Анджея... Но мы расстались. Иногда мы совершаем ошибку, которая потом меняет всю нашу жизнь. Это как раз о нашем расставании. Следующий брак был ничем не примечательным, а третье замужество с архитектором Яцеком Падлевским (у нас дочь Виктория) тоже не выдержало испытания временем. Муж работал в Марселе, был постоянно занят, и я была вынуждена искать свое место в новой жизни сама.

— Поэтому переехали в Париж?

— Я чувствовала себя не в своей тарелке, живя и с третьим мужем: роль домохозяйки меня не прельщала. В ноябре 1981-го французские друзья пригласили меня в Париж попробовать свои силы во французском кино. Почему-то они очень верили в меня. Дочери были устроены: Каролину я оставила с ее отцом, Виктория была с моей мамой в Варшаве. Казалось, все складывается идеально. Но все резко поменялось 13 декабря 1981 года. В ту ночь я беззаботно танцевала в одном из ночных клубов вместе с друзьями. Поздним утром проснулась от телефонного звонка — парижская подруга сообщила, что в Польше ввели военное положение. «Что с мамой, дочерьми, что творится в Варшаве?» — столько беспокойных мыслей разом просто парализовали меня. Из утренних новостей я узнала, что Вайду интернировали, что он в тюрьме, однако уже вечером сообщили, что его оставили под домашним арестом, значит, с Каролиной все должно быть в порядке. Позвонить домой было невозможно — телефоны не отвечали. Через несколько дней с помощью одного сотрудника итальянского посольства я сумела с дипломатической почтой послать первую весточку в Варшаву. Новости с родины ошарашивали: французские газеты писали об убитых, раненых, сотнях заключенных по всей стране... Я пыталась найти хоть какую-то возможность вернуться в Польшу, но граница была закрыта. Через три месяца мне удалось добиться разрешения от польских властей, чтобы Каролина и Виктория прилетели ко мне в Париж. Увидев своих девочек в парижском аэропорту, я вздохнула спокойно и смогла снова сосредоточиться на карьере, ведь надо было содержать семью.

— И каково это, быть актрисой во Франции?

— У меня не было языкового барьера, поскольку французский я учила с детства и неплохо им владею. Я ходила на кастинги, получала небольшие эпизодические роли, потом сыграла в четырехсерийном французском телефильме, который был очень хорошо принят. Вскоре последовало приглашение от Клода Лелуша сыграть в фильме «Эдит и Марсель» — это красивый фильм 1983 года о романтической любви Эдит Пиаф и известного боксера Марселя Сердана. После картины «Мужчина и женщина» 1966 года каждый, наверное, хотел бы сниматься у Лелуша. И хотя в этом фильме мне досталась небольшая роль матери Марго, «Эдит и Марсель» стал одним из самых моих любимых фильмов. Роль Сердана должен был сыграть известный французский актер Патрик Девар, но перед самым началом съемок он покончил жизнь самоубийством. Мы думали, что фильм будет отложен, но Лелуш не мог себе этого позволить. Он тут же доверил эту роль сыну боксера — Марселю Сердану-младшему. Когда в ходе съемок мы оказались на юге Франции в огромном центре отдыха с бассейнами, теннисными кортами, отелем и апартаментами, каждый из которых носил имя великой французской кинозвезды прошлого, огромным кинозалом с завидной фильмотекой, выяснилось, что всем этим великолепием владеет Клод Лелуш. Талант в искусстве, он оказался талантом и в менеджменте. По утрам Лелуш обязательно выходил на пробежку, а в течение дня вместо вина пил только минеральную воду: «Мы выпьем все вместе, когда закончим работу». Казалось, он никогда не уставал. И такого же отношения к работе требовал от других.

— В конце 80-х все, наверное, ощутили ветер перемен. Чем запомнилась эта эпоха вам?

— В России я вновь стала популярной как раз в это время: «Новые амазонки», «Ва-банк 2», «Кингсайз» не сходили с экранов. Я не играла в политических фильмах, поэтому не сталкивалась с какими-либо творческими проблемами: фильмы с моим участием не снимали с экранов и не запрещали. В тот период польское общество полюбило Михаила Горбачева: мы следили за его выступлениями, обсуждали заявления, наконец просто симпатизировали как человеку. Есть такая история, как Горбачев наградил меня орденом Дружбы народов. Творческая интеллигенция тогда встречалась с Горби и Эдуардом Шеварднадзе в Королевском замке в Варшаве. Кто-то из друзей дал мне сборник статей Горбачева и попросил взять у автора автограф. Он сидел за небольшим столиком, а рядом стоял, вытянувшись в струнку, генерал Войцех Ярузельский. «Это наша известная киноактриса», — представил меня генерал. Горбачев уверенно парировал: «А мы думаем, что наша», — и рассмеялся, довольный собой.