Иуда
Шрифт:
— Прочь отсюда! Это мое место! — крикнул он с сердцем.
Но нищий не двигался. Когда Иуда наклонился над ним, то увидал, что он уже спит крепким и глубоким сном. Он беспомощно опустил руки; раздражение его не исчезло, но к нему присоединилось смутное сознание, что преимущество силы не на его стороне, и что всякая борьба будет бесполезна. Он простоял несколько минут перед спящим нищим, внушавшим ему не то отвращение, не то зависть, потом кое-как устроил себе в углу горницы постель и лег.
С этого времени они стали жить вдвоем. Но хозяином в доме был нищий. Днем он сидел на своем обычном месте на углу улицы; Иуда
Только под утро засыпал он. Просыпался он среди белого дня; нищего тогда уже не было. Он торопливо одевался и спешил уйти из дому. Почти против воли он всегда проходил по той улице, где сидел Авва. Иуда видел, как он сидел в своем углу, и на губах его ему чудилась насмешливая улыбка.
Порой он недоумевал, в чем же заключается сила того воздействия, которое оказывал на него нищий. Он испытывал к нему отвращение, почти ненависть, а между тем не мог без него обойтись. Ему казалось, что он сам поработил себя ему, что сам он каким-то поступком, или намерением, быть может, просто какою-то мыслью продался ему, дал ему власть над собой, из-под которой не мог больше освободиться.
Но что особенно мучило его, это то, что эти отношения установились у них в силу молчаливого договора; они не обменялись ни единым словом о них. Это придавало им что-то жуткое и таинственное; Иуде иногда представлялось, что первое же слово нарушит чары.
И раз вечером он сделал над собой усилие, принудил себя заговорить с нищим. Тот сидел за столом и ел, когда Иуда внезапно спросил его каким-то странно-сухим голосом:
— Отчего ты, Авва, никогда не работаешь?
Нищий продолжал есть, точно не слыхал вопроса. Но когда он кончил и лег на кровать, то, против обыкновения, не тотчас же заснул, а ответил спустя некоторое время, сопровождая свои слова надтреснутым, режущим ухо смехом:
— Зачем мне работать, мне это не нужно, работают только дураки!
Иуда встал со своего места и начал ходить взад и вперед по горнице. Ему казалось, что нищий следит за ним взглядом, и взгляд этот говорил ему:
«Это ты дурак, а не я! Для чего ты работаешь?»
Вдруг он снова остановился и спросил в прежнем тоне:
— Ты никогда не думаешь, Авва?
Снова услышал он хохот нищего и его ответ:
— Для чего мне думать, думают только
И он подумал:
«Да, да, это правда, это я дурак, а не он!»
— Так ты разве никогда не думал? — спросил он еще.
Прошло несколько времени, было совсем тихо, он не получил ответа. С удивлением поднял он глаза на Авву, и отступил назад, ошеломленный. Он встретил на мгновение его взгляд, и таким странным, таким глубоким и умным, но мрачным от боли показался ему этот взгляд. Быть может, это было все-таки одно воображение, потому что теперь нищий ответил своим обычным, лишенным всякого выражения лопотанием:
— Была у меня когда-то одна дума, да умерла, я ее убил!
И он с хитрой насмешкой взглянул на Иуду и снова захохотал.
Тогда Иуда преисполнился такого сильного, такого безмерного отвращения, что это чувство изгнало из его сердца страх. — Он подошел вплотную к кровати и, стиснув зубы, сказал:
— Вон отсюда, вон!
Он указал дрожащим пальцем на дверь. Но нищий спокойно поднялся, расправил свои могучие члены и насмешливо ответил:
— Берегись, я сильнее тебя!
И он показал ему свою жилистую, мясистую руку.
Иуда посмотрел на него с минуту, отвернулся, пошел к своей постели и лег. Он слышал язвительный смех нищего и дрожал, как в ознобе. Чувство глубокого унижения наполняло его при мысли о присутствии этого существа, но, когда он вспоминал взгляд, который ему почудился в его глазах, и когда в его ушах снова раздавались последние слова Аввы, холодный трепет пробегал по его телу.
Вдруг до него донеслось глубокое дыхание нищего.
«Он спит!» — беспрерывно повторял его мозг, но он знал, что эта мысль служит только для того, чтоб заслонить другую, пробудившуюся на дне его души. Несколько времени он просидел совсем неподвижно, потом машинально встал, пробрался тихонько к столу, ощупал лежавшие на нем вещи, схватил что-то и судорожно сжал в руке. Это был нож. Беззвучно, задерживая дыхание, подкрался он к кровати, на которой лежал нищий, положил руку ему на грудь, осторожно передвигая ее, пока не почувствовал биения его сердца, и поднял нож. Но в ту же минуту ему показалось, что белые зубы Аввы сверкают из-за раскрывшей его рот насмешливой улыбки. Рука его выпустила нож, и он упал на пол.
«От этого толку не будет!» — подумал Иуда и отошел от кровати. Он не чувствовал ни раскаяния, ни содрогания пред тем делом, которого едва не совершил, а только сознавал с унынием; что от этого толку не будет. Не думая больше о том, чтоб не шуметь, он вернулся к своей постели, бросился на нее и почти мгновенно заснул.
В эту ночь ему вновь приснился тот сон, который он видел в пустыне близ Генисарета. Возле него стоял высокий, темный призрак и своим взглядом, сотканным из мрака, так долго и так пристально смотрел на него, что он от этого проснулся.
Было еще темно; Иуда первым делом взглянул в ту сторону горницы, где стояла кровать нищего. Смутно различил он его большую, безобразную голову, и снова в нем заговорило чувство унижения. Он поспешно встал, оделся так, как если б собирался в дальний путь, взял свой посох и вышел из дому.
Была звездная, тихая, холодная ночь. Вскоре он оставил позади себя город; перед ним расстилалась угрюмая равнина. В лицо ему веял свежий ветерок, легкий и тихий, как дыхание ночи. Он дул с севера, и прямо навстречу ему направился Иуда.