Иудей
Шрифт:
И вот по песчаной дороге показалось несколько двухколесных повозок, толпа невольников и белокурые всадники, шлемы которых были украшены турьими рогами. Едва Язон взглянул на толпу невольников, как в тот же миг у него вырвался крик, и, выхватив меч, он ринулся к каравану: с самого края дороги устало шла девушка с глазами гамадриады, которую он потерял в степях и вот вдруг, милостью богов, обрёл снова среди дремучих лесов страны, у которой не было даже имени. Удивлённые воины его с мечами наголо бросились за ним. Гамадриада, увидав Язона, вся зарделась радостью и с криком бросилась ему навстречу. В голове Язона мелькнула мысль, что лучше было бы просто выйти из зарослей и купить невольницу, но было уже поздно: усачи с турьими
Язон — львёнок впервые почувствовал свои когти и радость пустить их в дело — рубился как бешеный. Но варвары стеснили их со всех сторон. И последнее, что, падая под ударами меча с коня, Язон видел, было, как усачи, нахлёстывая коней, уносились со своими повозками в леса, а один из них, несмотря на крики и плач гамадриады, перекинул её через седло и скрылся среди деревьев…
Когда с реки подоспела помощь, воины нашли нескольких убитых и раненых, которые истекали кровью на песчаной дороге. Язон был без сознания. Один из перевозчиков, старик с морщинистым лицом и седыми усами, внимательно осмотрел его и позвал свою старуху. Старуха — она вся была в седых космах — исчезла и скоро вернулась с какой-то сухой травой. Нашёптывая что-то, она приложила к ране свою траву, и тотчас же, на глазах у всех, кровь утихла. Все невольно переглянулись, и в глазах мелькнула жуть…
Ночью у костра Язон открыл с тихим стоном глаза и нахмурил брови: он не мог понять, где он. И вдруг всплыло в памяти яркое видение: усач с рогами на голове хватает девушку, простирающую руки к Язону, и, перекинув её через седло, исчезает в чащах леса… Со стоном Язон снова потерял сознание… Но старуха успокоительно кивнула встревоженному Филету: ничего, не бойся, все будет хорошо… Действительно, утром Язон снова очнулся, но не хотел ни говорить, ни принимать пищи. И он все никак не мог понять, была ли странная, почти чудесная встреча эта только сном, или все это было в действительности. Но раны, боль и слабость говорили, что все это было и что он потерял свою красавицу опять и навсегда. Если бы даже он был и в силах преследовать варваров, куда бы бросился он в этой безбрежной пустыне лесов?..
Стояли прекрасные, жаркие летние дни. Караван отдохнул и мог бы выступить дальше, но Язон был слишком слаб и раздражён, и все терпеливо ждали его выздоровления. А он целыми часами лежал на теплом песке у реки, и тонкие брови его были сдвинуты над большими, полными страдания глазами. Но он не говорил никому ни слова…
Наконец, Язон стал поправляться. Пора было выступать: наступала осень. И снова погребли суда на полночь. Справа и слева впадали в могучую реку другие реки, и никто не знал названия стран, где они были, ни имени тех дикарей, которые иногда появлялись на берегу, чтобы пустить по каравану несколько отравленных стрел…
Дни стали заметно прохладнее, а ночью было и совсем холодно и звезды среди чёрной темноты, одевшей землю, горели, как алмазы. По зорям неслись на юг перелётные птицы, по глухим лесным болотам завыли волчьи стаи, а иногда слышался в полумраке грубый рёв оленей и туров, вызывавших один другого на смертный бой: для могучих зверей наступала пора любви… Потом в листве неоглядных лесов этих мелькнул жёлтый лист, а потом, после нескольких живых утренников, и все они превратились в золотые чертоги красоты неописанной… И печально трубили в посвежевшем небе стаи журавлей, улетавшие на тёплые моря…
Все вокруг дышало какой-то сладкой печалью умирания, которая, точно волшебный бальзам, лилась в израненную душу Язона. Никто и ничто не могло отвлечь его от чёрных дум, никому неведомых. И только с раннего детства знавший его Филет понимал, что на глазах его из нарядной куколки, Маленького Бога, вырастает человек…
Потом полили вдруг дожди. Караван должен был целыми днями
— Если бы всякий человек, умирая, оставлял после себя такую вот красивую вещь, только одну, — проговорил Филет, — и то жизнь была бы совсем иной…
— Живут люди и не думая совсем о красивых вещах, — хмуро и вяло проговорил Язон. — Не все ли равно, как прожить и что после себя оставить?
И понял Филет, что мальчик его все ещё страдает, все растёт, и замолчал: он давно уже знал малую цену словам человеческим…
XX. В СТЕНАХ
Мальчик рос…
В первом вооружённом столкновении с варварами на лесной дороге он ярко почувствовал, что жизнь — это совсем не то, что понимал он под жизнью на широких террасах своего дворца в Тауромениуме. Он понял, что, как ни безбрежен мир, все же людям в нем тесно, что, как ни щедро осыпана жизнь всякими радостями, радостей этих на всех не хватает, а если бы даже и хватало, то человек так ненасытен, что он непременно захочет отнять радости и ближнего, и дальнего своего. Все это знал он и раньше из изучения истории рода человеческого, но одно дело урок истории по папирусу, а другое — урок жизни на собственной шкуре…
Но этот урок был, по крайней мере, хотя понятен. А вот рядом с ним, в нем же самом был какой-то другой, таинственный урок, уловить смысл которого у Язона не было сил. Вот он вдруг нежданно-негаданно, весь ещё под обаянием прекрасной Береники — он глухо тосковал и по ней, — встречает на невольничьем базаре далёкого города девушку, которая в одно мгновение берет его в плен и — исчезает в безднах мира. Долгие месяцы спустя они снова нежданно-негаданно встречаются в незнакомой стране, она неодолимо тянется к нему, но опять кто-то жестокий, неизвестно зачем, разрывает их, и из радости, готовой вот-вот, как солнце, взойти в их жизни, возникает эта чёрная скорбь и слезы. Да, да, он часто теперь плакал по ночам, молодой эфеб!.. Так кто же это так зло смеётся над людьми? Кто это их так мучит? Зачем? Что это все такое?..
И он — самый несомненный признак роста — почувствовал стену…
В тиши ночей, в чёрных лесах, над которыми теплились яркие звезды, он подошёл к этой тайне с тем золотым ключом, который — как кажется людям — тайны эти открывает, и с некоторым недоверием сказал себе: боги. Но, сказав, тотчас почувствовал, что золотой ключ тайны не открывает. Какие боги? Зачем нужно богам растерзать два молодых сердца? Неужели не приятнее было бы им, если бы вся земля, как какая-то дивная кадильница, курилась перед ними радостью человеческой?.. И почему нужно было богам раздавить так вдруг весёлого Ксебантурулу? И ответа не было.