Иван Берладник. Изгой
Шрифт:
У молодого всадника, что стоял на тропе, даже на миг дрогнула рука, сжимающая короткую сулицу. Виданное ли дело - нападать на старого да убогого! Не лучше ли пустить доживать свой век на свободе? Мало ли молодняка бродит в Боброкских плавнях?
Секач словно что-то почуял: прежде чем выскочить на открытое место и дать себя разглядеть всаднику, замер, поводя носом. В крошечных глазках отсюда не разглядишь разума, но уж слишком несвиным было поведение зверя. Казалось, он раздумывал, куда бежать.
Заливаясь лаем, вылетели к кабану псы, закружили вокруг, кидаясь
Сразу два пса повисли на кабаньих широких плечах, другие зашлись отчаянным лаем. Раненый пёс скулил, отползая в камыши, а секач с визгом ринулся добить упавшего. Напрасно взрывали снег вцепившиеся в него псы - волочил их кабан на себе, как норовистый конь пустой возок. Догнал собаку, прошёлся ещё раз клыками и копытами, потом крутнулся всем мощным телом - и разлетелись псы в разные стороны. А секач метнулся на очередную жертву. И опять - визг и кровь на снегу.
Белый конь под всадником беспокойно прядал ушами, фыркал, кося лиловым глазом, но держался. Сам всадник медлил, следя за схваткой. Кипела в нём молодая кровь, любил он поиграть мечами на широком дворе, вызывая на бой кого-нибудь из дружинников, и сердился, ежели поддавались ему. Снились боевые походы, мечталось о дальних городах и о девице Златогорке-богатырке, про которую сказывала в детстве мамка. Что может быть лучше, чем лихая сеча! Потому и медлил всадник, глядя на бой секача, потому и не спешил метнуть сулицу.
И, как знать, не раскидал бы всю свору кабан, не ушёл бы впрямь в плавни доживать свой век, да тут наехали загонщики. Почуяв подмогу, уцелевшие псы отбросили осторожность, стали наскакивать яростнее, а секач попятился, широким задом влезая в кустарник и прижимаясь к раките - со спины не подойдёшь, а спереди клыки и копыта. На них уже алела пёсья кровь, кровь была и на взрытом снегу.
– Княже! Княже! Чего ж ты?
– послышалось сразу несколько голосов, и всадник словно стряхнул сонную одурь. На снегу разметались, суча лапами, несколько псов. Для двоих охота кончилась навсегда, иные были ещё живы.
Всадники - числом полдесятка - держались вокруг, уступая своему князю право ударить зверя первым. И пока тот медлил, глядя на секача, тот вдруг подобрался, бросил мощное тело вперёд - и с отчаянным воплем взвился в воздух, как подброшенный, крупный чёрный кобель с рыжими подпалинами.
– Волчок, - тихо ахнул князь. Пёс был любимцем - пять лет назад принесла его старая сука, которая в молодые годы была самой ярой в своре покойного отца. Выбрал бы себе кабан иную жертву - как знать, может, и велел бы пустить его молодой князь восвояси, и так много уже набили дичины, а день к вечеру и все устали. Но за Волчка не мог не посчитаться. Гикнул, подражая половцам, всадил каблуки в конские бока, подскакал, примериваясь сулицей.
Кабан со злой радостью развернулся навстречу новому врагу. Глаза в глаза взглянули на человека маленькие глазки,
Рывок толстого бурого тела был так силён, что сулица вырвалась из руки. Конь скакнул по-заячьи, вставая на задние ноги. Всадник едва усидел в седле, а кабан сделал ещё несколько шагов прежде, чем встал.
Псы отхлынули в стороны, визжа и поджимая хвосты - ранение Волчка напугало свору больше, чем все прочие потери. Свернул с дороги всадник, освобождая путь в плавни. Там, в зарослях тростника и ракитника, ждёт стадо - кабанихи с подросшими детьми. Тревожатся, пробуют влажными пятачками воздух. Промчаться по изрытой конскими копытами поляне, с треском вломиться в заросли - и поминай, как звали. Но вдруг слишком далеко оказались спасительные заросли. Рванулся к ним секач, да зацепилось за что-то неровно вошедшее в грудь копье, и рухнул он на снег, отчаянно суча копытами и стараясь встать. Глаза неотрывно смотрели вперёд - в кусты. Вот сейчас он встанет, сейчас… сейчас…
Сразу три человека скатились с коней, подбегая к поверженному зверю. Удивлённый и злой, кабан ещё пытался привстать - заметил, что опередили его двуногие враги, пытаются отрезать от зарослей. Но с двух сторон навалились на бьющуюся тушу, и острый нож вошёл в горло, вспарывая толстую шкуру и выпуская горячую кровь на снег.
В последнем рывке секач всё же выпрямился, стряхивая с себя людей, всё-таки сделал неверный шаг, но в глазах неожиданно потемнело, и он осел в снег, продолжая месить его копытами. Ему ещё казалось, что он бежит, но не в плавни, к кабанихам, а к матери, чтобы, снова став маленьким полосатым поросёнком, прижаться к тёплому боку и забыться покойным сном…
Трое людей выпрямились над затихшим зверем, у двоих были окровавлены ножи. Из оставшихся в сёдлах один спешился, поймал белого коня, что со страху забился в ракитник. Второй подъехал ближе, сверху вниз глянул на охотников.
– Меток у тебя глаз, княже, - похвалил, - в самое сердце зверю попал.
– За Волчка я… - князь перевёл глаза на верного пса. К нему тотчас бросились отроки, бережно прикоснулись к ране на боку. Пёс тихо скулил, глядя больными глазами.
– Ничо, княже!
– тот, что помоложе, сверкнул улыбкой из-под усов.
– Оклемается, ишшо побегает!
Князь наклонился, черпанул горстью снег, отёр разгорячённое лицо. Потом сунул нож в кожаные ножны на поясе.
– Снесите в обоз, - сказал негромко.
– Ты, Разумник, головой за него отвечаешь.
– Не сумлевайся, княже. Выхожу. Аль впервой!
– Разумник бережно поднял пса на руки. Парень, державший в поводу княжьего коня, второй рукой достал на поясе рог, протрубил призыв.
Через малое время донёсся ответ. Подскакали ещё трое верховых, помогли увязать кабанью тушу на срубленную лесину и повезли к обозу. Подлизавшие кабанью кровь уцелевшие псы бежали рядом с конями, раненых везли на санях.