Иван Болотников
Шрифт:
– Побратим мой – Васюта Шестак. От смерти меня спас, а теперь вот вместе по Руси бредем да горе мыкаем.
Федька крепко обнял и Васюту, а затем взметнул на коня и повел рукой в сторону нарядного терема с шатрами, крыльцами и перевяслами, украшенными затейливой резьбой.
– То мои хоромы. Идите за мной.
У крыльца встретила Федьку многочисленная челядь, согнувшись в низком поклоне.
Федька кинул поводья холопу и приказал:
– Тащите в покои снедь и вино. Да попроворней!
Пригласил Болотникова и Васюту в свою горницу, скинул на
– Запарился, братцы. Надоела боярская одежда, да высок чин требует… Что по первости прикажете, други? Гуся жареного али пирогов с осетром?
Глаза Федьки весело искрились, и по всему было видно, что он несказанно рад нежданной встрече.
– Опосля пир. Ты бы нас в баньку, воевода. Ух, как охота! Грязи на нас по пуду. Почитай, забыли, когда и веником хлестались. Уж ты прикажи, отец родной, – с улыбкой произнес Болотников.
– Прикажу, немедля прикажу!
Поднялся с лавки, толкнул ногой низкую сводчатую дверь, крикнул:
– Эй, Викешка!.. Викешка, дьявол! Приготовь мыльню. И чтоб не мешкал!
Еще никогда не доводилось Ивану и Васюте пировать по-боярски. И чего только не было на столах! Жареные гуси, начиненные гречневой кашей, рябчики, тетерева и куропатки, приправленные молоком; пироги с дичиной, с капустой, с грибами, с ягодами и вареньем, пироги подовые из квасного теста и пряженые, жаренные в масле, с начинкой из сига, осетрины, вязиги, с творогом и яйцами; сдобные караваи, левашники, оладьи с патокой и сотовым медом; рыба свежая, вяленая, сухая, паровая, подваренная, копченая; икра паюсная, мешочная, мятая, зернистая осетровая, приправленная уксусом, перцем, мелким луком и маслом; меды вареные и ставленые, водка простая, добрая и боярская… Сверкали серебром и позолотой кружки, чаши и кубки, корцы, ковши и чарки.
– Да тут и артели не приесть! – ахнул Васюта.
– Зело богат ты, воевода, – крутнул головой Болотников. – Ужель всегда так кормишься?
– А что мне не кормиться, – подбоченился Федька. – Мало ли дичи и рыбы в моих владениях? Мало ли медов и вин в воеводских погребах? А ну садись за честной пир, други мои любые!
Иван и Васюта, чистые и румяные, в красных шелковых рубахах и голубых суконных кафтанах, шагнули к столу.
Федька зачерпнул из серебряной братины ковш вина и наполнил кубки. Поднял дорогой сосуд и тепло молвил:
– Пью за твое здоровье, Иван Болотников, и твое, Василий Шестак. Великую радость вы мне доставили. Шли вы в Дикое Поле, а явились в порубежную крепость, где волею судьбы и бога я ноне поставлен воеводой. Будем же вкупе на ратной службе. Пьем, други!
Осушили кубки и навалились на снедь. Федька с улыбкой поглядывал на парней, говорил:
– Поотощали в бегах. Кожа да кости. Ничего, у меня быстро в силу войдете. Ешьте, други, не жалейте снеди. Вино пейте! Мало будет, еще повелю поставить. Чего-чего, а снеди у воеводы вдоволь.
Болотников отпил из кубка ячменной водки, закусил рябчиком, придвинулся к Федьке.
– Не томи, воевода. Поведай нам,
– Э-э, брат, – усмехнулся Берсень. – Стрелял в воробья, а попал в журавля. Знать, на роду так было написано.
Федька вылез из-за стола, распахнул дверь и шагнул в сени. Негромко позвал:
– Викешка!
– Тут я, воевода.
– Побудь в сенях и никого не пущай.
Берсень плотно закрыл дверь и сказал:
– То мой человек.
Глянул на застолицу, но на лавку не сел. Крепкий, плечистый, не спеша заходил по горнице, устланной заморскими коврами. В покоях было светло от дюжины восковых свечей в медных шандалах.
– Мы ведь с тобой, Иванка, с прошлого лета не виделись. Помнишь, как кабальные грамоты жгли?
– Как не помнить. Ты после того в Дикое Поле подался.
– Подался, Иван. И до Поля дошел. Успел и с погаными повоевать.
Федька обнажил плечо.
– Зришь отметину? То от сабли басурманской. Добро еще руку ордынец не отсек… Потом на Волгу с ватагой сходил, купчишек тряхнул. А когда назад в Поле возвращался, на боярский поезд напоролся. Богатый поезд, одних возов более десяти. Однако и стрельцов было немало. Но не струхнули, навалились на обоз. Стрельцов и боярина посекли, но и своих гораздо потеряли.
Федька помолчал, выпил чару вина, закусил осетровой икрой и продолжал:
– Добрую добычу взяли. Вез боярин и зипуны, и вино, и оружие. Кубки и чары, из коих пьете, тоже из тех подвод. Нашли при боярине грамоту с царскими печатями. Норовили вскрыть, да стрелец помешал. Живым мы его оставили, чтоб о поезде выведать. Служилый-то перепугался и все нам выложил. С грамотой-де Тимофей Егорыч Веденеев на воеводство послан. Сам-то он из Рязани, ехал в засечную крепость с государевой отпиской. Выслушали мы стрельца, а Викешка, есаул мой, возьми да ляпни:
«А что, Федька, не поехать ли тебе воеводой в кре-постицу?»
Вроде бы бакулину пустил, но ватага поддержала:
«Идем, Федька. И мы с тобой побояримся. Надоело по степи да по лесам рыскать. Охота нам в теплых избах пожить да баб потискать. Облачайся в боярский кафтан, мы же стрелецкие на себя напялим. Веди, Федька, в крепость!»
Призадумался я. А что, ежели и в самом деле на засеку с царевой грамотой явиться? Ватага грязная, немытая, самая пора на отдых встать. Однако и опаска брала. А что как заметят в крепости подмену? Тогда головы не сносить. А ватага знай задорит:
«Не робей, атаман. В случае чего назад из крепости махнем. Нас же боле двух сотен, выберемся. Бзжай на воеводство!»
Ступил я тогда вновь к стрельцу, пытаю:
«Далече ли до крепости и велико ли в ней царево войско?»
Стрелец же отвечает:
«До крепости верст тридцать, войско в ней, должно быть, не велико, понеже крепость только срублена».
Тогда облачился я в боярскую одежду, а ватаге повелел в служилых наряжаться. А тем, кому кафтанов не хватило, наказал:
«Скажитесь челядью. В городе не задирайтесь, ведите себя смирио да учтиво. И всюду помните, что вы холопы боярские».