Иван Болотников
Шрифт:
– Первушкой, тятя.
– Доброе имя… Первушка сын Иванов. Так ли, сынко?
– Так, батеня родный.
И вновь крепко облобызались отец с сыном, и вновь зарыдала Дарья. Глаза Гаруни сияли, полнились счастьем.
– Нет ли у тебя чары, женка? – отрываясь наконец от Первушки, спросил казак.
– Да как не быть, батюшка. Есть и винцо, и бражка, и медок. Чего ставить прикажешь?
– Все ставь, женка! Велик праздник у нас ныне!.. А ты, сынок, чару со мной пригубишь?
–
– Любо, сынко! Гарный, зрю, из тебя вышел хлопец.
– Вылитый тятенька, – улыбнулась Дарья. – Первый прокудник в острожке, заводила и неугомон. Парней наших к недоброму делу подбивает. Шалый!
– Это к чему же, сынко?
– Наскучило мне в острожке, батеня. Охота Русь поглядеть, по городам и селам походить, на коне в степи поскакать.
– Любо, сынко! Быть те казаком!
Глава 9 ИЛЕЙКА МУРОМЕЦ
Летели по Волге царевы струги!
Под белыми парусами, с золочеными орлами, с пушками и стрельцами, бежали струги в низовье великой реки; везли восемь тысяч четей хлеба служилым казакам, кои по украинным городам осели, оберегая Русь от басурманских набегов и разбойной донской повольницы.
Вслед за государевыми судами плыл насад купца Евстигнея Пронькина; в трюмах не только княжий хлеб, но и другие товары, которые прихватил с собой Евстигней Саввич в надежде сбыть втридорога. Особо повезло Пронь-кину в Ярославле. Здесь выгодно закупил он знаменитые на всю Русь выделанные ярославские кожи. Двадцать тюков красной юфти лежали теперь в насаде, веселя сердце Евстигнея Саввича.
«Юфть по полтине выторговал, а в Царицыне, бог даст, по рублю распродам», – довольно прикидывал Пронькин, восседая на скамье у мурьи 205 . Был он в синем суконном кафтане нараспашку, под которым виднелась алая шелковая рубаха. Порывистый ветер приятно холодил лицо, трепал рыжую бороду.
Пронькин глянул на царевы струги, на зеленые берега с редкими курными деревеньками и тотчас вспомнил о своей московской баньке. Мечтательно вздохнул:
«К Гавриле бы сейчас на правеж. Ох, добро-о!»
Мимо проковылял к трюму приказчик.
– Пойду товар гляну, Евстигней Саввич.
– Глянь, глянь, Меркушка. Судовые ярыги и заворо-вать могут. Тюки-то как следует проверь. Да к бортам-то не прислоняй, как бы не отсырели. И в хлеб сунь ладонь, вон нонче какая теплынь.
– Гляну, Евстигней Саввич, – поклонился Меркушка и полез в трюм. Купец же раскрыл замусоленную торговую книжицу. Водя коротким толстым перстом по корявым строчкам, принялся читать нараспев:
– Шуба соболья под сукном, цена ей десять
Долго чел Евстигней, долго высчитывал он прибытки, покуда его не окликнул приказчик:
– Ослушники на судне, Евстигней Саввич.
– Да кто посмел? – сразу взвился Пронькин.
– Илейка с ярыгами в зернь 206 играет.
– Так разогнал бы.
– Не слушают, Евстигней Саввич. Бранятся.
Пронькин осерчал. Ишь, неслухи! Ведь упреждал, так
нет, опять за бесовскую игру принялись.
Спустился вниз. Вокруг бочки расселись на кулях человек восемь бурлаков. Молодой, среднего роста, чернявый парень, подбрасырая костяшку, весело восклицал:
– Пади удачей!
Зернь падала на бочку.
– Везет те, Илейка. Сызнова бела кость.
Илейка сгреб деньги в шапку, подмигнул приятелям.
– Мне завсегда везет.
Увидев перед собой насупленного Пронькина, Илейка и бровью не повел.
– А ну, чей черед, крещеные!
Евстигней Саввич разгневанно притопнул ногой.
– Сколь буду сказывать! Аль я вечор не упреждал?
Илейка поднялся и с дурашливой ухмылкой поклонился.
– Будь здоров, Евстигней Саввич! О чем это ты?
Пронькина еще больше прорвало:
– Дурнем прикидываешься, Илейка! Я могу и кнутом отстегать!
Ярыжка вспыхнул, глаза его стали злыми.
– Тут те не Москва, купец.
– А что мне Москва? – все больше распалялся Пронькин. – Коль нанялся мне, так будь любезен повиноваться. Прогоню с насада, неслух!
– Прогоняй, купец. На Волге насадов хватит.
– И прогоню! – вновь притопнул ногой Евстигней Саввич.
– Сделай милость, – ничуть не робея, произнес Илейка, покручивая красным концом кушака.
– И сделаю. Не нужон мне такой работный!
– Ну-ну, купец. Однако ж наплачешься без меня. В ножки бы поклонился, а т.о поздно будет.
– Это тебе-то в ножки? Экой сын боярский выискался.
– А, может, и царский, – горделиво повел плечами Илейка. – Кланяйся цареву сыну, купчина!
– Укроти язык, богохульник! Немедля прогоню!
Пронькин полез из трюма на корму. Крикнул букат-
нику 1:
– Давай к берегу, Парфенка!