Иван Болотников
Шрифт:
– Зови немедля. Гордей мне надобен, – проговорил князь.
Гордей черен, дороден. Лицо округлое, глаза пронырливые, осанистая борода до ушей. На нем суконная однорядка, опоясанная малиновым кушаком и сапоги из юфти с медными подковками.
– Засиделся ты что-то в Вологде, Гордей. Ишь как отъелся на княжьих харчах.
– Зря хлебушек не ем, князь, – с достоинством начал приказчик и, расправив густую бороду, поведал князю о своем долгом сидении. – Не в одной я Вологде был. Наезжал в Псков да Новгород. По торгам ходил, в монастыри наведывался. Все изведал доподлинно
Телятевский заметно оживился. Поднялся с лавки, заходил по палате, прикидывая в уме барыши.
– Вот за то хвалю, Гордей. Коли хлеб по такой цене сбудешь, награжу щедро.
– Все сполню, князь. Не впервой мне по торговой части ходить. Купчишки хитры, но меня промануть нелегко. Я их сам вокруг пальца обведу. Нашто башковит соловецкий настоятель – и того нашим хлебушком прельстил. На сто пятьдесят четей договорную грамотку составили. По двадцать два алтына за четверть обещал отец святой отвалить.
– В Соловецкий монастырь везти хлеб несподручно. Дороги туда дальние.
– Это мне ведомо, князь. Уломал я настоятеля. В договорной грамотке обязался он своими подводами из Вологды зерно в монастырь везти.
Андрей Андреевич подошел к поставцу, налил из ендовы в серебряный кубок фряжского 70 вина и поднес приказчику.
– Пей, Данилыч. Заслужил.
Приказчик поклонился князю в пояс и осушил кубок.
Когда Гордей вышел из палаты, Телятевский уселся за стол, придвинул к себе оловянную чернильницу и принялся черкать гусиным пером по бумажному листу.
Через полчаса князь отбросил перо. Получалось неплохо. А ежели за подвоз мужикам не платить – еще более будет выручки.
Телятевский довольный прошелся по палате. Душно, жарко. Распахнул слюдяное оконце, вдохнул всей грудью. Увидел, как от соседних хором выехал верхом на коне, окруженный оружными челядинцами, князь Голицын. Поди, в Кремль снарядился. Андрей Андреевич усмехнулся. Цепко за старину князь держится, родом своим кичится. Посохом на меня тычет, бородой трясет, хихикает, купчишкой обзывает. Дожили-де, родовитые бояре в торговлю ударились, родовую честь свою порушили. Срам! Ну и пусть себе злословит. Вотчина у него на одном мужичьем оброке хиреет, без торговли нонче далеко не уедешь. Теперь время не то. Вот и Масальскому говорю – закинь гордыню да боярщину увеличь, ниву мужичью прихвати, а хлеб на торги свези. Нет, упрямец, за дедовские порядки держится. А зря. На Руси города вон как вымахали, народу на посадах тьма – и хлебушек всем надобен.
На звоннице монастыря Николы Старого ударили тягуче в колокол. Андрей Андреевич перекрестился. Всю неделю по царевичу панихиду в храмах справляют. Трудно нонче Борису Федоровичу. Бояре в теремах шушукаются, козни плетут, на посадах людишки ропщут, недобрыми словами Годунова хулят.
В дверь постучали. Дворецкий вновь вошел в палату и доложил с поклоном:
– Князь Василий Федорович Масальский приехал. До твоей милости просится, батюшка.
Телятевский
– Сколь раз тебе говорить, Пафнутий, что князя Василия без доклада принимать.
– Прости, батюшка, мы все по старинке, отродясь так заведено, – пятясь к двери, виновато вымолвил дворецкий.
Князь Василий Масальский, оставив рогатый посох в углу, снял высокую соболиную шапку, широко перекрестился на киот, молвил:
– Здоров ли, князь Андрей Андреич?
– Покуда бог милостив, князюшка, – весело отозвался Телятевский и шагнул навстречу другу старинному, облобызал троекратно. Усадил в кресло, спросил: – Какая судьба привела, Василий Федорович? Что-то реденько стал заглядывать.
Василий Федорович – в белом атласном кафтане, опоясанном шелковым кушаком, в бархатных малиновых штанах и желтых, шитых по голенищу жемчугом, сафьяновых сапогах с серебряными подковками.
Князь зажал в кулак длинную курчавую бороду, закряхтел, заохал:
– Ну и времечко непутевое! Вон вчера во дворце как переругались. На весь государев Кремль шум подняли. И чего ему неймется, боярину худородному?
– О чем речь, Василий Федорович? Во дворце я вчера не был: государеву просьбу исполнял.
– А вот о чем речь моя. Не дело задумал боярин Борис Федорович. На ливонца царя подбивает. Ha-ко чего замыслил – Нарву на Варяжском 1море ему подавай! Двадцать пять лет покойный государь у ливонца море воевал, а проку нет. Наши деды и прадеды издревле в своих хоромах сидели. На Руси всего вдоволь, пошто нам Варяжское море? А Бориска одно заладил, что-де без своих кораблей, моря и торговли с иноземцем – Руси не быть. Ишь куда хватил царев конюший! 1К купчишкам переметнулся. Это они его прельщают, аршинники!
– Ну, а что бояре?
– Поди, сам ведаешь. Бояре бранятся. Море нам ни к чему. Нам бы сызнова в свои уделы сесть. Нешто худородному Бориске станем потакать.
– Ты уж прости меня, Василий Федорович, но я не так мыслю. На Руси нонче неспокойно. Не время сейчас княжьим раздорам быть. На севере свейцы норовят Ям, Иван-город за Копорье отобрать, с юга – крымцы подпирают. Русь недругов своих должна встречать воедино. Пора княжьих уделов миновала. За бревенчатым тыном от иноземца не спрячешься. Раненько забыл ты, Василий Федорович, как в полоне татарском наши деды и прадеды жили. А виной всему – раздоры. Ужель ради своих уделов князья норовят к тем временам вернуться?
– Противу татарина сам с мечом пойду, за родную Русь голову положу, но ниже худородного Бориски ходить не стану! – запальчиво промолвил Масальский. – А вот тобой, князь, премного удивлен. Ужель ты Годуновым доволен? Нешто запамятовал, как царь Иван Васильевич, а теперь Бориска нашу княжыо честь порушил. Вспомни опричнину, Андрей Андреевич. Царь, почитай, всех именитых князей сказнил, а земли худородным людишкам по-раздавал. Вот тогда Бориска к царю и приблизился. Потомок татарского мурзы Чета – и подле царя стал ходить. Срам! Поди, не забыл, как он на государевой свадьбе скоморошничал?