Иван да Маира
Шрифт:
– Ка-за-чок! – хором скандировали музыканты. А некто толстенький, желая крутануться на триста шестьдесят градусов, крутанулся всего лишь на триста пятьдесят, отчего и упал, но был немедленно поднят и снова пустился в пляс.
Дела… Иван хотел бы умереть. И даже мысль мелькнула – а не мотануть ли отсюда быстрым ходом?
Которую сразу же отогнал как опасную и уголовную.
Тут выручила Маира. Она подошла и смягчилась.
– Ладно, – сказала Маира. – Ладно. Завтра
– Полсолянки, филе, бутылку минеральной, пятьдесят коньяку, – заказал угрюмый. И тихо посоветовал: – Зря вы, девушка, поважаете алкоголиков. Учить их надо, учить! Вы думаете, он вам завтра принесет? Ждите.
Иван хотел лезть в драку, но Маира его удержала.
– Да я! – кричал Иван. – Да я! Ах ты, дешевка! Чтоб я не отдал? Да я – рабочий человек. Я премию получил. Я могу часы оставить, если девушка не верит…
– Верю, верю, – сказала Маира. – Верю всякому зверю… [5]
5
Верю всякому зверю… – сибирская присказка, которая заканчивается так: «Только тебе не верю».
Иван рвал из кармана паспорт, а паспорт тоже весь был в табачных крошках. Газетный человек притих.
– Смотри!
– Мне это вовсе ни к чему. Еду из Норильска отдыхать, а тут разводят скандалы. Что тут у вас происходит, девушка?
И не посмотрел. Не любопытный попался норильчанин [6] . А посмотрел бы, так на него глянул строгий и округлый Ванин лик, размером 3 на 4 см, и широкие плечи, украшенные ефрейторскими погонами.
Не посмотрел. Притих. Рассердился.
6
Норильчанин – жители заполярного Норильска считались тогда ужасными богатеями.
И тут опять выручила Маира.
– Ну ты. Не базарь. Я тебе верю. Все. Ступай. Отдашь. Не завтра, а через два дня. Я завтра не работаю.
Иван стал вытирать глаза, потому что он уже плакал.
– Спасибо за доверие, – хлюпал он. – Я его оправдаю. Ты не замужем?
– Ступай, ступай, жених!
– Спасибо за доверие.
И, окончательно ослабев, поддерживаемый дядей Ваней, был выдворен на улицу. С улицы он стучал в окошко и делал умоляющие, приветственные и обещающие принести денег знаки. И слезы струились по его щекам. Да, слезы! И нечего над этим смеяться. Он плакал, потому что знал – сейчас можно, сейчас – время. Маира – человек. Ваня был счастлив.
А Маира вдруг что-то загрустила
– Ты смотри, Маира. Чтоб это было последний раз. Не дома. У нас ресторан первого разряда.
– А чего я? – огрызалась Маира, вспоминая плачущие Ванькины глаза. – Я чего? Я ничего.
И подумала: «Брошу “Север” к свиньям. Обнаглеешь тут совсем. Подамся в стюардессы. Летчики на руках носить будут».
Все правильно…
Ванькины плачущие глаза…
А сам Ваня через два дня никуда полтинники отдавать, конечно, не пошел. И не потому, что был жулик. Он просто-напросто многое забыл, в том числе и полтинник.
Он сидел трезвый на казенной койке общежития и ругался.
– Ты представляешь? Что ни вечер, то – гуляют… И в будни, и в красные дни. И шампанское жрут, и коньяк. А ты знаешь, сколько стоит в кабаке коньяк? Ужас! А им хоть бы хрен. Интересно, откуда эти гулящие деньги берут? Ну, допустим, кто с огурцами из Ташкента, этого я понимаю. Ему без кабака нельзя. Или я с премии… Ну, а остальные? Ведь не может же быть, чтоб они все были из Ташкента или все враз получили премию? Правильно?
– Переживаешь? – посочувствовал сожитель, низкорослый плотник Куршапов, наигрывая на гитаре. – Много прогудел, что ли?
– Не в этом дело, – сказал Иван, покривившись. – Дело в том, что, будь я, например, мильтон, я бы сразу непременно первым делом пошел по кабакам и спрашивал прямо: «Откуда у тебя, паразит, деньги? Ах, не знаешь? Еще раз спрашиваю: откуда у тебя деньги? Не знаешь?» Тут я цепляю на него кандалы – и копец [7] !
– Меня с собой зови, а то один устанешь цеплять, – попросил Куршапов.
7
Копец – переделанное сибиряками слово «конец», своеобразная контаминация со словом «копчик», имеющая неуловимо непристойный оттенок.
– Тоже верно. Устану, – согласился Иван и снял носки, собираясь ложиться спать.
– Тоже правильно, – бормотал он, засыпая.
– Правильно! – вскрикнул он во сне.
И Куршапов сыграл ему тихую колыбельную.
Все правильно…