Иваны России

Маляков Лев Иванович

ДОБРОТА

Ты, земля, не баловала лаской Хлеборобов, Родичей моих: Загибала мужикам салазки, Норовила — кулаком под дых. А потом сама и вызволяла Из беды мой деревенский род: Ягодою свежею и вялой, Хворостом сухим в холодный год. Выдавала клена на ободья, Шелковой бересты и мочал… Дед пахал хозяйские угодья, В бороду до времени молчал… По себе, Не по рассказам знаю, Как берет костлявая беда. Что от нас осталось бы тогда, Если бы не доброта земная? Враг с огнем прошелся по хлебам, — Как деревни, Пажити порушил. Добрая земля в чащобах Нам Почерневшие выхаживала души. Мы кормились молотой

корой И хмелели от малинового чая. Вот тогда и понял я впервой: Безгранична доброта земная. Доводилось мне потом встречать Посуровее края и посердечней, И везде и всем Земля — как мать В доброте и щедрости извечной.

ПРОСЕЛОК

На виду у задумчивых елок Уходил за деревню проселок. Опоясав низину подковой, Заворачивал в клевер медовый. Вдоль ракитника вел над рекою, Прятал в спелую рожь с головою И волнистым шуршащим навесом Убегал к синеватому лесу. Утоптали за долгие годы Тот проселок друзья-пешеходы. По нему шли туда, Где раскаты, Шли на смерть В сорок первом солдаты… Укатали проселок обозы И листвой застелили березы, Сапогом да узорчатой шиной Пропечатана вязкая глина… И выводят проселки такие На большие дороги России.

ДУША ГОРИТ…

О время, время! Плачут соловьи, А вороны восторженно кричат… Мне до сих пор Грозят дымы твои И душит по ночам Тот страшный чад. Он все растет. В обугленных руках Вздымает зов — Проклятье палачам. Ему греметь — Не отгреметь в веках, Сожженных воскрешая по ночам. Я видел сам: Каратели в гумно Людей швыряли, Как поленья в печь… Я не сожжен, Но душу все равно Мне от того сожженья Не сберечь. Душа горит! И через тридцать лет Тревожат рощу плачем соловьи. О время, время, Мне дымы твои И ныне заволакивают свет…

«С годами тяжелее ноша…»

С годами тяжелее ноша И осторожнее шаги. Не скроет ямину пороша, В тени не спрячутся враги. Смотрю я ближе, Вижу дальше, Не ослепит и яркий свет. Я не лечу, как глупый вальдшнеп, С открытым сердцем под дуплет. Я, зная все свои потери, Останусь щедрым, Словно Русь. И, время на минуты меря, Скупей ничуть не становлюсь. Иные у страны орбиты, Но взлет ее у той межи, Где у печальницы-ракиты, Навылет пулями пробиты, Солдаты держат рубежи.

ГОСТИ ИЗ ФРГ

Из чужой страны гостей Экскурсовод Провожал глазеть на стены-кручи. Надо мною из былого тучи Поднимались, Застя небосвод. Я стоял и в прошлое глядел: Над Исковой молчали грозно башни, Давний день, Как будто день вчерашний, Болью незабытою гудел. «Юнкерсов» кресты опять в глазах. Кажется, земля насквозь пробита Бомбами. Земля моя в слезах, Кровью нашей русскою залита. И совсем не кто-нибудь — Отец, Мой отец под дулом автомата! Без промашки Бьет в упор свинец, Смерть-свинец немецкого солдата… Я ни в чем туристов не виню, Их тогда и не было на свете. За отцов не отвечают дети. Но и память не предашь огню.

ПАМЯТИ ДРУЗЕЙ

Моих друзей негромкие дела — Следы давнишние На партизанских тропах И всполохи березок на окопах, Повыжженных снарядами дотла. На месте боя В реденьком лесу Кипрея запоздалое цветенье, Как будто их последнее мгновенье Шагнувших В огневую полосу. Моих друзей негромкие дела — Потухшего костра живые угли, Они по виду только смуглы — Хранят частицу горького тепла. Озябший, Угли приюти в ладонь, Не

только пальцам — Сердцу полегчает. Признаться, я и сам не чаял, Что до сих пор Хранят они огонь. Моих друзей негромкие дела, Как борозды, Молчат в зеленом жите. О, борозды! О шуме не тужите, Нам тихость ваша мудрая Мила.

ЗВОНКИЕ КУПОЛА

КАЛИКИ ПЕРЕХОЖИЕ

Небо — куполом, Иль вовсе непогожее, — В пути-дороженьке кал ики перехожие. Потешали молодецкую братч ину, В граде Киеве оплакали дружину Князя Игоря. И снова Русь былинная… То не песня в поднебесье лебединая, Перед бурей не птенцов скликают гуси — Взрокотали звончатые гусли. Шли калики с песнями да плачами По векам, как по ступенькам, В стольный град Заявились горемычные удачники. Слушай гусельки Кто рад и кто не рад! Смерды слушали — Душою приосанились. А монахи да ярыжки прячут нос: Чуть стемнело — к володыке, Земно кланялись, Спешно стряпали на вольницу донос. И затеялось гонение на звончатые… Только видано ль, Чтоб песню на Руси, Недопетую и вольную, прикончили? Наши деды песню пронесли Через все кресты И все запреты, Деды — безымянные поэты.

БЕЗЫМЯННЫЕ МАСТЕРА

То не лебедь выходила из реки И вставала, Белокрыла и легка, — Возводили на Великой мужики Церковь-крепость, Словно песню, на века. Поприладилась плечом к плечу артель. На стене — сам бог и князь — Мастеровой. По земле идет играючи апрель, Обжигает прибауткой ветровой: «Ох ты, каменщиков псковская артель, Плитняков многопудовых карусель, Б алуй, Б алуй каруселькой даровой, Словно не было годины моровой». Не в угоду Злым и добреньким богам, Не заради, чтобы слава вознесла: По горбатым, По отлогим берегам, Будто шлемы, Подголоски-купола. Их оглаживали дальние ветра — От восточных гор И западных морей. Поосыпано вороньего пера У крещеных не крестом монастырей! И с мечом, И с бомбой жаловал гостек Не молиться на резные купола… Только срок начальной силы не истек Та лебедушка стоит белым-бела.

КОВАЛИ

В глуши У ржавого болота Селились предки-ковали. Не густо было намолота; От той железистой земли. Валили жаркую березу, В землянках-домнах уголь жгли. В сердца их, Светлые как слезы, Роняли песни журавли. Случалось, Филин рядом ухал — Пророчил жуткую беду. И та беда, Ходили слухи, Уже играла во дуду. Она нежданною являлась, Врывалась ворогами в дом. И ковалей святая ярость Катилась лесом, словно гром. Гудели горны. Звон металла Как будто поддавал жары. Ковали деды не орала, Ковали деды топоры, Мечи точили боевые, Ночами не смыкали глаз… И это было не впервые, И не в последний было раз.

КОНИ

Отвыкли мы от цокота копыт, Но с давних пор Звенит он в наших душах, Как в позаброшенных церквушках Под куполами давний звон гудит. На все лады Не только в городах Поют заливисто добротные моторы. Нам по плечу подлунные просторы, Мы с веком Вроде бы в ладах. Так почему ж, Завидев иногда В строю машин обычную повозку, Мы замираем возле перекрестка, Как будто с ней простились навсегда? И раз в году, На празднике Зимы, Коней впрягаем в сани с бубенцами, И норовим гнедых потешить сами, И, словно дети, Радуемся мы.