Ивашов
Шрифт:
— Еще отоварилась? — проскрипела она мне вдогонку. — Все из эвакуации поползли...
Я тем не менее продолжала жить отраженным светом: на этот раз светом грядущего события в маминой жизни.
— Вся сияет... Постыдилась бы! — еще раз докатилось до меня скрипучие колесо.
Ивашов
— Только что объявили о победе. О нашей полной победе! — сообщила мне в коридоре нарядная мама.
Ивашов сидел возле стола, накрытого богато, как в мирное время.
Впрочем, время и стало мирным... Но я не до конца, не вполне осознала это. Окна еще были перечеркнуты пожелтевшими полосками, как знаками умножения.
— Объявлено. Победили... Будет салют. Вот таким образом! — сказал
Ивашов, стараясь быть только праздничным, точно и он слышал мамины слова: «Сегодня не надо об этом...»
— Внизу женщина... с родимым пятном сказала, что мы вернулись из эвакуации, — зачем-то сообщила я Ивашову. — Знаете, с первого этажа?
— Она живет в полуподвале, — поправил меня Ивашов. — Ее нельзя осуждать: сын и муж погибли на фронте.
Маша, Ляля и ее мама смотрели на меня со стены.
— Но мы победили! — продолжал Ивашов. — А раз так, я с этого часа... с этой минуты называю вас... тебя, Тамара, своей женой! Выпьем и за это, когда грянет салют. Вот таким образом.
Он поднялся и снова сел. Ожидая салюта, налил себе и нам с мамой.
«Все ее главные надежды сбылись!» — подумала я.
Вдруг за окном, за знаками умножения, оглушив нас взрывом, огромные
— Салют! — крикнула мама. — Сколько мы ждали его. Погаси свет...
Я погасила и стала считать залпы. Комната то озарялась, то погружалась во тьму. То озарялась, то погружалась...
Мама торжественно провозгласила:
— Выпьем за нашу победу стоя!
Мы с нею встали, подняли рюмки.
— Ваня! — обратилась она к Ивашову.
Он продолжал сидеть. Грянул последний залп. Ивашов не поднялся.
— Иван Прокофьевич... — еле слышно сказала я.
Мама подошла к нему в тишине, которая особенно ощущалась после салюта. Взяла его руку. Стала судорожно искать пульс. И не находила.
Стала искать на другой руке...
Я онемело поднялась и включила свет. Черные струи текли по маминому лицу, будто снова гарь надрывавшейся ТЭЦ перемешалась с дождем. Мама всю жизнь готовилась к этому дню и покрасила ресницы. Ей хотелось... ей очень хотелось быть в этот вечер красивой...
— Он всегда носил с собой нитроглицерин, — без всякой надежды в голосе прошептала мама.
Мы стали нервно, беспорядочно шарить по многочисленным карманам френча, отглаженного, словно вчера сшитого.
Нашли листок, вырванный из тетрадки...
Мы опять попали под черный дождь... Война ушла.Но Ивашова она забрала с собой. Навсегда.