Из дневника
Шрифт:
(Про себя я подумал: а что же тогда говорят враги?!)
"Трудно заступиться за евреев, - продолжал он, - не рискуя быть заподозренным в подкупе. Но я с этим не считаюсь. У меня хватает мужества. Кроме того, моя репутация порядочного человека настолько прочна, что мне опасаться нечего. Но нерешительные люди и карьеристы легко поддаются влиянию и ненавидят евреев. За последнее время прибавилось еще что-то важное: участие евреев в подрывных движениях. В то время как из 136 миллионов общего населения страны евреи составляют лишь 7 миллионов, в подрывных партиях они составляют 50
"Чем вы это объясняете, ваша светлость?"
"По-моему, виновато в этом наше правительство. Евреев слишком притесняют. Я неоднократно говорил {226} покойному царю
Александру III: "Ваше величество, если можно утопить 6 или 7 миллионов евреев в Черном море, то я с этим совершенно согласен, но если это невозможно, то надо дать им жить". Этого взгляда я придерживаюсь и поныне. Я против дальнейших притеснений".
"Но современное положение? Разве вы считаете современное положение прочным?"
"Разумеется. Россия обладает сопротивляемостью, которой заграницей даже не могут себе представить. Мы можем очень долго противостоять самым тяжелым бедствиям".
"Я говорю не о России, а о евреях.
Думаете ли вы, что евреи еще долго выдержат это отчаянное положение?"
"А где выход?"
Отвечая своими давно созревшими аргументами на все его возражения, я показал ему этот выход. Я знал, что его возражения - это возражения богатых антисионистски настроенных биржевиков; это они, очевидно, информировали его о сионизме. Не обошлось и без анекдота о после. Он сказал: "Двадцать лет тому назад я встретился в Мариенбаде с одним депутатом из Венгрии, евреем по национальности. Как же его звали?"
"Варман?"
"Да. Уже тогда велись разговоры об образовании еврейского государства в Палестине, и господин Варман заявил: если это сбудется, то он хотел бы быть австрийским послом в Иерусалиме".
Ясно, что Варман сказал "еврейский посол в Пеште". Господин Витте исказил анекдот.
Затем я перешел в наступление против его контраргументов и уничтожил их. Он все больше и больше соглашался со мной, и только в вопросе о святых местах он остался непоколебимым (как все еврейские банкиры). Этот вопрос до сих пор не шокировал ни одного антисемита. Но он ведь был "другом" евреев!
Наконец он спросил, что мне угодно от правительства.
{227} "Некоторую поддержку".
"Но евреев же поддерживают, когда они эмигрируют. Вот, например, пинком под зад".
На эту нелепую грубость я ответил, спокойно и хладнокровно поднимаясь со своего места:
"Я говорю об иной поддержке. Вам известно, какой именно".
И тут я выложил ему три пункта моей памятной записки Плеве.
Витте, наконец, признал, что мое решение было бы неплохим, если удалось бы его осуществить. В виде поддержки нашему движению я потребовал от него отмены запрета на распространение акций нашего Колониального банка. Он обещал мне это при условии, что мы откроем в России филиал этого банка (а этого мы и сами хотели), чтобы дать им возможность контролировать
Этот неприятный человек обещал мне, следовательно, все, что я от него хотел. После беседы, длившейся час с четвертью, я встал. Он проводил меня до лестницы, несколько раз пожал мне руку, а это, видимо, считается у этого грубияна чем-то необычным: перед ним трепещут даже вельможи.
11-ое августа, Петербург.
Скучный день ожидания. Вчера получил письмо в четыре страницы от очаровательного Киреева, к которому была приложена рекомендация к господину фон Гартвигу, директору Азиатского департамента в Министерстве иностранных дел.
Я переслал это письмо вместе со своей визитной карточкой Гартвигу и жду.
Дополнение.
О святых местах Витте заметил:
"На каждом расстоянии от святых мест вы намечаете создать поселение? Мне кажется, что близость евреев к святым местам вызывала бы беспокойство".
"А теперешнее положение, когда святая могила охраняется турецкими солдатами?"
{228} "Это менее невыносимо, чем если бы там были евреи", ответил "друг" евреев. "Если бы там сразу оказались сотни тысяч евреев, еврейские гостиницы, еврейские магазины, - это, быть может, задело бы чувства христиан".
Это - известный мотив еврейских банкиров.
Я ответил: "Мы хотим поселить евреев дальше на севере страны, подальше от Иерусалима. Ведь надо же найти где-то место для евреев, ибо, как ваша светлость изволила справедливо заметить, потопить их в Черном море нельзя".
У меня создалось впечатление, что он воспользовался этим возражением лишь постольку, поскольку не нашел ничего другого. Я думаю, что он огорчен тем, что для Плеве нашелся выход из положения. Витте не столько друг евреев, сколько ему не терпится воспользоваться провалом Плеве в кишиневском деле. Если бы этот провал разрастался, Плеве мог бы лишиться власти, а в его, Витте, руках снова оказалась бы верховная власть.
Этот "друг" евреев находился у власти уже 13 или 14 лет. Почему же он ничего не сделал для евреев?
11-го августа, вечером.
Я только что встретил на Невском проспекте Плеве. Я сочетал свое безмолвное приветствие с напоминанием. Несколько сыщиков, следовавших по его пятам, оглядели меня с любовной проницательностью.
То обстоятельство, что от Гартвига еще нет ответа, я считаю нехорошим признаком. Он является также президентом Императорского Палестинского общества.
12-го августа. Петербург.
Утром также не было никаких известий ни о г. Плеве, ни от Гартвига. Вчера я был у своей приятельницы, доброй старушки Корвиной-Пятровской, напоминающей мне моего доброго Гехлера. При мне она написала письмо в 8 страниц Плеве. По моей просьбе она {229} включила замечание, что теперь, после убийства консула Ростовского, Турция беспрекословно выполнит любое желание России.
12 августа, Петербург.
Днем поступило длинное письмо от Плеве, которое меня полностью удовлетворило. К нему было приложено частное сопроводительное письмецо. Мой ответ: