Из тупика
Шрифт:
– Разруха, говоришь?
– усмехнулся Юрьев.
– Да вас, сукиных детей, всех с "Аскольда" к стенке поставить надо.
– Вот и договорились, - откачнулся Павлухин.
– А кто повинен в разрухе?
– гаркнул Юрьев. И сам же без промедления ответил: - Вы, сучье ваше мясо... Кто убил офицеров на переходе из Англии? Чего твоя нога пожелает? Мурка, моя Мурка! Завернись в колбаску, для революции отказу с любого фронту нетути... Так надо понимать позицию вашего крейсера?
– А твою понимать?
– спросил
– Чего ты прихлебался ко мне? Пожаловаться, что в кубрике холодно? А что тебе Юрьев? Дрова таскать на себе будет? Вижу, - добавил спокойненько, - сам вижу... Мне с берега все видать. Тип-топ - мокро-топ! Я ваш "Аскольд" с этого места галошами утоплю. Юрьев правду-матку режет. Вы - анархисты все, предатели революции, вы сами повинны в гибели кораблей флотилии!
Павлухин вскинулся, залихватил бескозырку на затылок.
– Трепло ты!
– сказал он Юрьеву.
– С анархистами нас не пугай. И не тебе учить, как нам умирать за свободу...
– Сядь!
– велел ему Юрьев.
– Чего бесишься?
– Сиди уж ты, коли тепло тут в совдепе топят да мухи вас не кусают. Ты, видать, Советскую власть только во сне видел.
Юрьев вскочил - плечи растряс, широкие.
– У нас демократия не лыкова!
– сказал.
– Могу и в ухо тебе врезать, как товарищ, товарищу, по-товарищески.
– Про боксерство твое слыхали. Ежели еще слово, так я тебя этим стулом по башке попотчую...
Юрьев вернулся за стол, посмеялся.
– Давай, отваливай... по-хорошему, - сказал.
– Я вечером докажу, - заявил Павлухин, опуская стул на иол.
– Докажу, на что мы способны... Ты нам галошей грозишь? Я тебе из главного калибра все бараки здесь на попа переставлю.
И, раздраженный донельзя, так саданул за собой дверью, что она заклинилась непоправимо... Поднявшись на борт "Аскольда", Павлухин - еще в горячке - домчался до кают-компании. В стылой каюте, замотанный одеялами, лежал, словно мертвец, мичман Носков. Павлухин принюхался: так и есть несет как из бочки. Дернул дверцы шкафчика. Вот оно, изобретение нового Исаака Ньютона: баночки да колбы, и течет по капле "мурманикем"...
Разворошил Павлухин одеяла, тряс мичмана за плечи:
– Мичман, да очухайся! Тебе ли пить? Молодой еще парень. А затянул горькую. Обидели тебя? Пройдет обида... Вставай!
– Не надо... спать хочу, - брыкался хмельной трюмач.
– Надо, надо, мичман!
– Вытащил из духоты на палубу, полной пригоршней хватал Павлухин снег с поручней, тер лицо и уши трюмного специалиста. Ожил?
– спрашивал.
– Ожил?
Потом давал сам дудку - выводил рулады над кубриками, а оттуда крыли его почем зря. "Чего будишь?" - орали из темноты, словно из могилы.
– Вставай все, кто верен революции. Пошел все наверх! Было трудно. Очень
Громадный ежик банника с трудом затиснулся в дуло. С руганью протолкнули его в первый раз. Тащили обратно силком: не поддавался, заело от грязи и ржави. Выплеснули на ежик полведра масла. Вставили снова.
– Пошла, пошла, пошла?
– кричали (уже азартно). Павлухин, скользя по палубе, тоже налегал на шток банника.
Выскочил шток разом, и сорок человек кубарем покатились с хохотом. Смех - дело хорошее... Глянул наверх - там Кудинов уже метет с сигнальцами снег с мостика. И вот ожила оптика приборов - защелкали визиры дальномера.
– Давай-давай, шпана мурманская!
– стали подначивать.
К вечеру все должно сверкать. Корабль медленно преображался. Ваську Стеклова пинками погнали на камбуз, чтобы заварил в кипятильниках свежий чай. Павлухин верил: это только начало; ребята не дураки, самим понравится. И вот один уже стянул с головы шаль, скатал ее потуже, сунул за рубаху.
– Чего это я?
– застыдился вдруг.
– Словно баба.
– Бушлаты!
– покрикивал Павлухин, летая с палубы на палубу.
– Оркестр наверх! Давай веселую - жги... Как она называется?
– Он забыл, как называется марш.
Вышли музыканты с мордами, распухшими от безделья. Всего четверо. Разложили свою музыку по борту. Капельдудка спросил у Павлухина:
– Из "Мефистофеля" композитора Бойто... можно?
Жужжащий прожектор ударил в небо. Внизу, в машинах крейсера, запело динамо.
Выбрался мичман Носков наверх:
– Машину на подогрев? А проворачивать будем?
– Будем, мичман, проворачивать... Пусть видят: дым!
Между Главнамуром и английским "Юпитером" началась переписка фонарем Ратьера: вспыхивали и угасали тревожные проблески. Эти проблески были узкими, точными, прицеленными. Их могли прочитать сейчас только Басалаго и только адмирал Кэмпен! Наконец Главнамур не вьщержал - и пост СНиС ударил прямо в рубку "Аскольда" сияюще-голубым лучом прожектора.
– Эй!
– крикнул с высоты мостика Кудинов.
– Главнамур спрашивает: что у нас происходит?
– Сейчас ответим, - сказал Павлухин.
– Носовой плутонг - товсь!.. Холостым... прицел... целик... Ревун!
Башня, вздрогнув, осиялась вспышкой огня, и снаряд оторвал угол скалы, нависшей над заливом. Высоко всплеснула вода.
– Я сказал - холостым!
– повторил Павлухин в микрофон.
Башня помолчала, и вдруг в трубке кто-то хихикнул:
– А мы боевым, чтобы все видели... Знай наших!