Из тупика
Шрифт:
К этому письму можно еще добавить, что французы и американцы в грабеже не участвовали. Воровской пример своим матросам подали британские офицеры (именно британские офицеры!). Имен их назвать нельзя - они не сохранились. По документам того времени известен только один майор, который хвастался потом украденными финским фонарем и финскими марками, да еще один британский лейтенант, носивший на руках заячьи перчатки. В этих мяконьких перчатках он унес из каюты механика логарифмическую линейку очень тонкой работы...
Офицеры "Аскольда" выразили желание
– Мы не можем работать в сфере британского влияния, - честно заявили они.
– Лучше уж мы поедем к большевикам...
В команде крейсера, не без ведома кают-компании, созрел заговор: взорвать или затопить корабль, чтобы он не достался англичанам. Но было уже поздно... Только небольшой кучке аскольдовцев удалось вырваться на Балтику; кого загнали в тундру, и там они пропали бесследно; кого отправили в Печенгу, а иных запрятали в гулкие продроглые трюмы "Чесмы"; самых опасных матросов, больше всех возмущавшихся, посадили на буксир, и буксир пошел в океан.
* * *
Качнуло на океанской волне, и тогда Кочевой сказал:
– Амба! Топить будут... крышка!
Вместо этого дали каждому по три галеты с плазмоном, по одной банке корнбифа на двух человек. Болтало их в трюме буксира как проклятых, - на угле, в самой глубине бункера. На качке, особенно на бортовой, уголь перемещался с борта на борт, и матросы ездили вместе с углем, царапаясь об острые куски антрацита...
Был ранний час, когда затихала качка. Стоп, машина! И увидели они остров: почти скала, выпирающая из моря, а там, дальше, берег - совсем неласковый, скалы да кочкарник тундряной, и мох всюду, и бегут по горизонту олени, гордо закинув на спины тяжесть рогов.
С этого дня банку корнбифа делили уже на пятнадцать человек, каждый получал вместо хлеба по четверти фунта сырого теста: делай с ним, матрос, что тебе хочется, - пеки, жарь, так лопай... Суп заправлялся здесь не солью - его просто варили на морской воде. И жили в бараках из фанеры, которую простегивал насквозь ветер с океана. А иных селили в ямах, крытых дерном. Рядом бушевал океан, закидывая на остров брызги, и когда шла на берег штормовая волна - вал за валом!
– тогда перекатывало пену через бараки, заливало через трубы печки-времянки.
И никто - никто!
– из аскольдовцев не мог узнать, где они находятся. Били здесь людей палками по спинам, а прикладами по ногам. Просто ломали ноги! Били молча. По виду люди из лагерной охраны были русскими. Но кто такие - не догадаешься: на лбу у них не писано. Спрашивали - не отвечают. Только скалятся.
Одна параша приходилась на сто человек, и карболку, которой эту парашу дезинфицировали, добавляли и в тесто (кто помрет, а кто выживет). Заболевших сажали в ледник; вместо лекарства давали им хлеб, оставшийся от покойников; в печи его пережигали в порошок, и этот порошок заставляли глотать как снадобье, а запить можешь соленой водой из моря...
– Где мы?
– спрашивали матросы.
– Куда завезли?..
Среди ночи открыли стрельбу по баракам. Пули пробивали фанеру, живые и мертвые падали
Хлопнула створка дверей, и вошел к матросам человек - совершенно незнакомый.
– Здравствуйте, - сказал.
– Пора уже познакомиться. Я - капитан Судаков, бывший комендант Нерчинской каторги. Как старый сибирский варнак, скажу вам по чести: эта тюряга пойдет вам в такой пропорции - месяц за год старой тюрьмы, монархической...
Кочевой - голый - шагнул к нему:
– У нас убитые! Мы все изранены...
– С чего бы это?
– хмыкнул Судаков.
– Хотя - да! Ведь сегодня как раз именины моей жены, и был маленький салют. Ладно, ребята, чего вы хнычете? Ложитесь спать. Я пришлю фельдшера...
Пришел фельдшер - солдат из корпуса Довбор-Мусницкого:
– Что же это с вами делают, палачи проклятые!
И стал рвать на бинты какую-то тряпку. Кочевой подставил ему руку, - с пальцев текла кровь. Спросил:
– Ты арестант или вольный?
– Здесь вольных нет. Я поляк, и мое дело - сторона. И не хотел мешаться в ваши дела, да вот и стал... вольным!
– Где мы?
– спросил его Кочевой.
– Как?
– удивился поляк.
– Разве вы не знаете?
Никто не знал.
– Вы же в Иоканьге! А тюрьма эта построена специально для членов большевистского ЦК и членов Совнаркома... Так что не хочу вас пугать, но живым отсюда мало кто выйдет...
Это верно: вышли отсюда живыми только несколько заложников, которых отправили во Францию - в тюрьму города Ренн, в крепости на затерянных в Атлантике островах - Иль-де-Груа или Экс, где сиживал когда-то еще Наполеон... И долго еще Советское правительство вырывало из тюрем Антанты заложников-матросов, и только редким одиночкам, постаревшим и отчаявшимся, удалось вернуться на родину.
Таков был конец крейсера первого ранга "Аскольд".
"Аскольд" выполнил свой долг перед революцией: он, сколько это было возможно, сдерживал натиск интервенции... После "Варяга" и после "Авроры" крейсер "Аскольд" - третий в России, который имеет право быть причисленным к легендарным.
Три крейсера - это уже дивизион. Легендарный дивизион!
* * *
– Уилки, - сказал лейтенант Басалаго, - я ведь все понимаю: нужен был повод, чтобы расправиться с "Аскольдом". Но сознайся, Уилки, тебе разве не было стыдно взрывать меня!
Уилки опустил глаза:
– Мне очень стыдно, Мишель, что ты снова начал этот дурацкий разговор... Тебе сейчас неудобно. Ты хочешь свалить всю вину на нас. Но следственная комиссия уже сделала свой вывод: взрыв был произведен тобою же!
Басалаго со стоном поднялся на койке, весь в бинтах:
– Я не дурак, - чтобы рвать бомбу под собою.
– Ты не дурак. Но взрыв тебе был нужен... Тебе, а не нам! Для самореабилитации! Об этом все так и говорят в Мурманске...
Басалаго рухнул на подушки, потрясенный: