Из тупика
Шрифт:
Людей раздели - безжалостно. На морозе. И одежду покидали на нарты. Сверху с гоготом расселись солдаты и помахали ручкой:
– Прощайте! Можете идти теперича в свое царство свободы. У большаков всего много, они вас приоденут...
Уехали. Тишина. А вокруг - снега, холмы, гибель.
– У кого есть спички?
– заговорил находчивый поляк.
– У меня были, - сказал матрос.
– В бушлате были... Но уже далеко уехал его бушлат со спичками.
– Кто знает это место?
– спросил поляк.
Дядя Вася выдрал одну ногу из сугроба, сразу же рухнул
– Лоухи, - ответил печник, - святая из здешних мест. Так умные люди сказывали. Тундряная ведьма! А тундры тута зовутся Волчьими. Потому как людей не сыщешь, а только волки рыскают. Да песец кой-когда попадется... Тоже - шакал хороший!
– Все понятно, - сказал поляк черной впадиной рта.
– Человека три из нас выберется. Остальные - лягут... Можете в последний раз полюбоваться на свои уши и руки - скоро их у нас не будет. Пошли!
Никто не оборачивался. Два латыша легли в снег и запели:
Дзинь-дзиринь, дзинь-дзиринь,
дзинь-дзиринь...
– Ну их к черту!
– сказал поляк.
– Не поднимайте! Каждый умирает, как ему нравится. А эти умирают со своим гимном на устах... Я сказал: к черту слабых! Вперед, сильные...
Шли. Падали. Снова шли. К морю. К деревням.
Матрос прищурил глаза, вглядываясь в заснеженные холмы.
– Едут!
– закричал.
– Гляди-ка... едут!
Маленькие точки скользили по увалам тундры. Где-то скрылись за гиблым леском, и вот уже, закинув головы назад, олени домчали нарты. Спрыгнул с них тот же поручик с серыми глаза-ми мальчишки - озорными глазами.
– Недалеко же вы ушли, ребята!
– сказал он, садясь на нарты.
– Ну вот, даю минуту на размышление... Кто хочет в нашу армию? Англичане велели сказать, что они ждут тоже... только час!
– Я, - сказал один, отбегая в сторону.
Матрос глянул на свои помертвевшие пальцы.
– И я, - сказал он, весь в ужасе от холода тундры.
Замерзшие отбегали к нартам, и офицер тыкал им в рот флягу с коньяком, словно заботливая нянька соску своим младенцам.
– Все?
– спросил он потом.
На снегу остались два человека: дядя Вася и поляк.
– А вы? Особого приглашения ждете?
– Для армии твоей, - ответил дядя Вася, - староват уже буду: я вить с тышша восемьсот шестидеся...
И не досказал, увидев, что поручик поднимает револьвер. Щелк! Это не выстрел, это тикнул курок: ледяной мороз сковал в оружии даже оленье сало.
– Ну, а ты?
– развернулся револьвер на поляка.
– А чего ты мне там показываешь? Что я, револьвера не видел?
Щелк! Опять нет выстрела, и тогда поручик спрятал оружие.
– Ничего, подохнете и так... Трогай!
– велел он каюрам, и нарты понеслись вдаль - обратно на станцию Лоухи. Только... что это?
– Бежим, - заторопился дядя Вася.
– Поднимем... милостыньку!
Уехавшие стали швырять с нарт свою одежду. Помогали оставшимся в тундре чем могли. Дядя Вася поднял и бушлат того матроса с эсминцев. А в кармане бушлата брякнули надеждою спички.
– Живем, - сказал дядя Вася, и заплакал, и засмеялся...
Прибывших
Две тени скользили по тундре в темени ночи.
– Каждый умирает, как ему нравится, - хрипел поляк.
Дядя Вася повернул к нему свое черное лицо:
– И живет каждый... как ему по душе. Рази не так?
– Топай, топай, черт старый. Ты мне нравишься!
* * *
Полковник Сыромятев скинул с койки ноги в американских фетровых ботах, сказал:
– Кто там? Дерните на себя посильнее...
Дернули посильнее, и, весь в клубе морозного пара, разматывая хрустящий, заледеневший башлык, ввалился поручик:
– Добрый вечер, господин полковник!
– А-а, это вы, Маклаков... прошу!
– И снова лег, упираясь ботами в спинку походной кровати.
– Откуда вы?
– спросил потом.
– Мурманск выслал два вагона... О-о, печка!
– обрадовался поручик Маклаков, грея руки.
– Один вагон я разгрузил на станции Лоухи, малость припугнул людишек, и англичане их уже прибрали. А второй велено пригнать к фронту и... отпустить.
– Лихо стали мы жить, поручик!
– сказал Сыромятев.
– Лихо, господин полковник. Так лихо, что в кемском клубе офицеры устроили вечер танцев, пригласили местных дам и барышень. Но печки были слишком натоплены, и было жарко... Господа офицеры сняли штаны и танцевали в одних кальсонах... Конечно, лихо!
Рука Сыромятева опустилась, словно рухнув. Под койкой он нащупал бутыль, выдернул из нее зубами пробку.
– Поручик, - сказал, тянув через плечо, - а ведь это уже распад. Все так начинается: сначала неуважение к женщине, потом насилие над нею, потом... Что потом?
– Приникнув к горлышку, он пил теплую самогонку, и серый кадык, заросший жирком, дергался над воротником мундира.
– Хотите? предложил Сыромятев.
– Благодарю, - согласился поручик и, отпив, спросил: - Так как же, господин полковник, с этим вторым вагоном?
– А вы заглядывали в него, поручик?
– Он запломбирован еще мурманской контрразведкой.
– Так что вы меня спрашиваете, поручик? В лесу звон стоит от мороза, а вагон... Какой хоть вагон?
– Теплушка.
– Откройте. Там уже - звонкие и ломкие. Как сосульки.
– Но русский человек вынослив, господин полковник.
– Это правда. Наше счастье или... несчастье? Черт его там разберет! Но с некоторых пор я перестал гордиться тем, что я русский офицер. Выпустите людей из вагона, распалите костры. Пусть оживут... если, конечно, они еще живы. А утром отправим по шпалам - через фронт... прямо на Спиридонова!