Из тупика
Шрифт:
Как и положено негодяю, он был мастак на все руки, и жизнь ему улыбалась даже здесь - на распроклятом Мурмане.
Поднялся с нижнего этажа (вернее, из подвала, где размещалась типография флотилии) служитель-наборщик и спросил:
– Ляуданского-то как? Набирать или опрокинуть?
– А чего там пишет Ляуданский-то?
– Да кроет...
– Кого кроет?
– Всех кроет.
– Меня не кроет?
– Вас не кроет. А вот Родзянку с незабудками смешал. Заодно и большевиков туда же... Как?
– Нехорошо поступает гражданин Ляуданский. Родзянку ты при
– Господин мичман, да ведь... Знать надо Ляуданского-то!
– Знаю, - сказал Ванька Кладов.
– Кто его не знает?
– Побьет ведь.
– Верно. Побьет он тебя. Ибо любой талант не терпит сокращений... Стихи есть в номере?
– ревниво спросил Кладов.
– Пишут.
– Кто пишет стихи?
– Эсер какой-то стихи пишет. Уже старый. Приволочился. Первым делом пожрать попросил. Пожрал и теперь катает...
– Это похвально, - заметил Ванька Кладов, наслаждаясь жизнью.
– Я ему по гривеннику за строчку выплачу. Тяга к стихотворству благородна... Ты стихов никогда не писал?
– Нет, не писал. Ну их к бесу!
– А эсера этого не отпускай... Спроси - не знает ли он, кто купит у меня бочку машинного масла?
Наборщик развернул макет номера газеты:
– Жидковат, кажись... Здесь пусто. И здесь продуло.
– Все исписали, - присмотрелся Ванька.
– Оно верно.
– Бабу вот вчера на Горелой Горке топором угрохали, - призадумался наборщик.
– Может, развернуть на подвал? Да в конце вы своей рукой мораль подпустите: мол, разве так надобно относиться к женщине?
– Не надо. Может, англичане к вечерку чего новенького нам подкинут... Телеграф-то стучит?
– Ерунду стучит. Керенский вчера опять на митинге плакал.
– Ну ладно. Иди...
Ванька Кладов остался один. Нюхал цветок. Взгляд его упал на окно и замер. С моря выходил на рейд, готовя якоря к отдаче, плоский серый корабль, с пятью трубами, отчаянно дымившими. Коротко взревела сирена, выбрасывая к небу горячий пар.
Ванька Кладов (негодяй известный) схватил швабру и ну молотить палкой в пол, чтобы услышали в типографии.
– Погоди набирать!
– кричал.
– Новости будут... "Аскольд" входит на рейд... из Англии!
От пирса гавани сразу отошел катерок и во всю прыть, разводя белые буруны, помчался в сторону "Аскольда". Это лейтенант Басалаго спешил повидать Ветлинского.
* * *
Носовая пушка "Аскольда" стучала резкими выстрелами.
Салют предназначался согласно традиции флагу британского адмирала Кэмпена. Катер "срезал" корму французского броненосца "Адмирал Ооб"; мимо пронеслись узкие, низко прижатые к воде плоскости миноносцев; под бортом громадного линкора "Юпитер" (на который Кэмпен недавно перенес свой флаг) катерок порта казался маленьким жучком. Исхлестанный полосами засохшей соли борт линкора стал удаляться, а лейтенант Басалаго еще считал залпы: "восемь, десять... одиннадцать..."
Когда он выбрался по штормтрапу на спардек "Аскольда", пушка уже молчала; воняя пироксилином, затвор орудия выкинул на разложенные
Пошатываясь, серый и небритый, с мостика спускался Ветлинский. Он так постарел, так изменился за последнее время, что Басалаго с трудом узнал его. Черный походный плащ-"непромокашка" уныло обвисал плечи каперанга.
– Кирилл Фастович, вы... больны?
Ветлинский взял лейтенанта за локоть, пропуская вперед:
– Только не здесь... Обо всем - в салоне.
В салоне открыты окна, и - холод собачий.
Крепления на переходе ослабли, вестовые за ними недоглядели, и теперь полный развал: хрустят на ковре осколки разбитого графина., выскочившего при крене из "гнезда"; книги тоже сброшены с полок, и страницы их отсырели...
– Не надо смотреть на меня, - сказал Ветлинский.
– Сам знаю, что сдал. Сильно сдал.
– А как дошли?
– вежливо осведомился Басалаго. Острый нос на лице каперанга - как клюв. А глаза запали.
– Как дошел?
– переспросил Ветлинский.
– Все офицеры разбежались еще в Девонпорте. Счастливцы! Они остались жить... А мы вот вернулись. Но... как вернулись? На мостике - я, в машине - мичман Носков, сумевший поладить с матросами... Я уже не командир, - признался Ветлинский, - а только пособник судового комитета. Слава богу, что не надо было спрашивать "добро" на повороты и перемены в курсах...
– Вы устали, - сказал Басалаго, искренне сочувствуя.
– Не то слово - устал... Поймите мое положение: во мраке океана я веду крейсер, прокладка и пеленгация на мне одном. А под палубой в это время стучат выстрелы. Дошли лишь чудом... Случайно, на заходе в Варде, мы перехватили радио от господина Керенского, переданное нашим атташе в Стокгольме кавторангом Сташевским. Керенский высылает к нам комиссию, дабы судить офицеров и команду за хаос...
Басалаго поставил вопрос ребром:
– А этот расстрел в Тулоне?..
Ветлинский рванул с себя "непромокашку".
– Команда уверена, что приговор подписал полковник Найденов и атташе посольства. К тому же мне пришлось выступить перед судовым ревкомом...
– С чем?
– Я вынужден был признать эту революцию. Я признал ее... Впрочем, задумался каперанг, - мне для этого совесть свою насиловать не пришлось, ибо я отдаю отчет себе в том, что Романовы только занимали место. Они не были способны довести Россию до победного конца. Честно скажу вам, Мишель: да, я буду поддерживать Керенского в его стараниях воодушевить флот и армию к наступлению...
– Что ж, все разумно, - согласился Басалаго.
– Вы спасли не только себя. Вы спасли крейсер... для России, для войны.
– Очень рад, Мишель, что вы это сразу поняли. Ради этого я и шел на все. А теперь... спать. Вы меня извините, Мишель, но я забыл, когда спал в последний раз...
Сковырнув с ног громоздкие штормовые сапоги, разбухшие от сырости, Ветлинский рухнул на койку. Его глаза закрылись темными веками, словно пятаками глаза покойника. Серые губы каперанга слабо прошептали: