Из тупика
Шрифт:
– Слушай, Шурка, - миролюбиво сказал Труш, - здесь тебе не Кронштадт, чтобы пижонство свое показывать. Здесь тебе Палестина самая настоящая.
– И, сказав так, Труш перекрестил свои сбережения.
– Слава те, хосподи, помолился он, - сподобились у святых мест побывать. Вот изжарю тебя, закончил он безо всякого перехода, - на солнышке, Шурка... И очень просто!
Погребной мастер Бешенцов был баптистом особого склада: его так долго тиранили за отклонение от веры - и отец Антоний и сами верующие, -
– Когда будешь жарить, - сказал он Трушу с лютостью, - не забудь с боку на бок его поворачивать. Чтобы он хрустел потом, язва князя Кропоткина!
– А ты, божия слезка, не капай тут, - оскорбился Шурка.
– Подбери койку, - велел ему Власйй Труш.
Подбирать койку, когда накал остыл, было стыдновато. Но пришлось уступить силе и власти.
Пожилой Захаров сказал Шурке:
– Эх ты... ключ от сундука с клопами! Уж коли кидаешься, так надо так шмякнуть, чтобы труха одна осталась...
Перстнев, покраснев, зализывал свою буйную гордость:
– Господин боцман, да ведь злоба берет... Ну скажи на милость. Нас будят в пять. Французов - в шесть. Англичане, их в семь подымают. Неужто так надо, чтобы одних только русских, словно собак с цепи, среди ночи срывали?
– Поднял коечку?
– спросил Труш.
– Вот и молодец ты у меня, Шурка... А служить бы тебе прямо на мериканском флоте. Там когда захотят, тогда и пролупятся. И сразу в бар, к девочкам!
По трапу - тра-та-та-та - Павлухин.
– Боцман! Новый матрос тебя шукает, Ряполов.
Матросы пулями летают по крутизне трапов, словно опереточные бесы, в дыму и в грохоте. Но тут случилось такое, чего уже давненько даже от пьяных не видели на "Аскольде": новый матрос, боясь крутизны, лез в кубрик не грудью вперед, а - задом...
От такого подлого нахальства стало тихо. Только поскрипывали спущенные на цепях для завтрака обеденные столы.
– Корова!
– заорали все разом.
– Назад! Вниз! Пулей! И новый матрос брякнулся к ногам боцмана.
– Собери свои мослы, - сказал Труш.
– Раскидался тут...
– Матрош второй штатьи штрафной Ряполов..:
– А за что - штрафной?
– навострился боцман.
– Жа политику поштрадал...
– Ну, пойдем, "штрадалец".
– И Труш крепко взял его за ухо.
Вся палуба комендоров так и осела в дружном хохоте:
– Ай да штрадалец! Повели голубя... Теперь ему до конца службы из гальюна не выбраться!
Отправив Ряполова в писарскую, боцман столкнулся с Быстроковским и, сделав преданнейшее лицо, пожаловался:
– Ваше благородие, ну прямо сладу нет с ыми... С эфтой вот палубой, где из носовой "хлопушки"
– Хорошо, боцман. Я передам Вальронду, чтобы унял своих оболтусов. Носовой плутонг, и правда, избаловался...
Лейтенант Корнилов, розовощекий юноша, вывел на прогулку своего красавца дога Бима: собака после ночи наделала на палубе, и лейтенант задиристо крикнул:
– Эй, пентюх! Подбери...
– первому попавшемуся матросу. Этим "пентюхом" оказался трюмный Сашка Бирюков.
– Ваше благородие!
– с хитрецою ответил трюмный.
– Вот наделайте вы здесь любую кучу, и Сашка Бирюков уберет. Потому как человек, оно же понятно. А после собаки - никак не могу.
– Будешь убирать?
– осатанел молодой лейтенант.
Но трюмный уже стремительно провалился в машинный люк. Корнилов потом с возмущением говорил Быстроковскому:
– Роман Иванович, это черт знает что! Машинные совсем разболтались. Я ему говорю - одно, а он, подлец, прямо в глаза мне смотрит. И по глазам вижу - дерзость, дерзость, дерзость!
– Хорошо, Владимир Петрович, - ответил старший офицер.
– Я скажу Федерсону, чтобы подтянул своих механисьёнов...
Павлухин тем временем, сдав наружную вахту, направился к фитилю - на бак крейсера. Там, возле кадушки, наполненной водою, можно было курить. Но куряк в этот ранний час не было. Только кондуктор Самокин, поставив ногу на край обреза, пытался прикурить от угасающего фитиля.
– Что нового?
– спросил он Павлухина.
– Да так... ничего. Жарко вот будет!
– Да, будет. Верно. Ну?
– Матрос тут такой... Ряполов, говорит - за политику.
– Врет, сволочь!
– ответил кондуктор.
– Я уже узнавал от писарей. Сидел за подлость. От таких подальше...
– И поманил Павлухина к себе поближе.
– Шифровка была ночью, - сообщил осторожно.
– На Балтике негладко. Там наши работают...
– Ну? И что?
– Вот и спрашивали "Ваньку с барышней" - как у нас?
– А как у нас?
– засмеялся Павлухин.
Самокин оглядел рейд, заставленный кораблями. Бросил окурок в кадушку, и он зашипел, погаснув.
– Сам знаешь, как у нас... Пока только двое. Эсеры да анархисты, вроде Шурки Перстнева, нас пополам перекусят. А собирать начнут - перепугают. И твою башку, Павлухин, на мою секретную часть жеваным хлебом приклеят...
* * *
Англичане проснулись ровно в семь. Кажется, они даже не позавтракали. А сразу - шарах!
– по туркам из главного калибра. Многопудовые чемоданы с шорохом пронеслись над эскадрой.
Союзный флагман поднял сигнал, обращенный к "Аскольду":
ДОЛГО ЗАВТРАКАЕТЕ!