Из-за девченки
Шрифт:
— Микрофон был включен! — на крике же объяснил ему Валерий, что произошло.— Все было слышно, о чем вы тут... беседовали...
— Во всей школе? — помертвела от испуга Катя.
— Во всей школе...— подтвердил Валерий. Он смерил Колюню уничтожающим взглядом, взял Малышеву за руку и на выходе сказал: — Я тебя сколько раз предупреждал: доведет тебя твой язык!..
Как только они ушли, Колюня запер дверь на ключ. Что делать дальше, он не знал. В радиоузел кто-то стучал, торкался — он не подавал голоса. Руки у него стали ледяными и дрожали, как у
Он изгрыз все ногти, думая, как выйти на улицу незамеченным. Что будет потом, его не интересовало. Лишь бы сейчас пройти и никого не встретить. Потянулся к ключу, чтобы открыть дверь, как вдруг в нее кто-то постучал.
— Рублев! — донесся с той стороны голос классной.— Ты здесь?.. Да не молчи, горе ты мое! Ты здесь?..
Он стоял перед дверьми с запрокинутым к потолку лицом и, как бы отрицая факт своего присутствия, покачивал головой. Так и не открыл ей...
Он просидел взаперти почти до конца фестиваля. Наконец осмелился, приоткрыл дверь — на этаже не было ни души — и во весь опор побежал в раздевалку.
А там какие-то бездельники от души позабавились: перевесили всю одежду, сложили в одну кучу обувь. Час будешь искать свое — не найдешь... Колюня уже хотел было бежать домой без пальто, как вдруг услышал голоса Малышевой и Коробкина.
— Валерка, один сапог никак не могу найти...
— А я свою куртку...
Понятно. Они ушли с фестиваля до того, как в раздевалке начнется столпотворение.
— Не этот твой?
— Фасон такой. Но у меня каблук сбит...
— Моей куртки не видно?
— Вот она... И рядом его пальто висит.
— Чье — его?
— Рублева... А я думала, он сразу домой убежал.
— Еще о чем ты думала?
— Не злись... Мне жалко его до слез. Думаешь, ему не влетит за это?
— Не бойся... Вот твой сапог... Учтут, что он живет без родителей. И что его уже заявили на олимпиаду...
— Наталья рвет и мечет. О Рублеве слышать теперь не хочет и грозится уйти в другую школу...
— Классная и англичанка, я видел, уже проводят с ней работу... Встань, я застегну... И вот увидишь: ничего ему не будет. Он мне еще потреплет нервы!..
С яростью пропела застегиваемая «молния» сапога.
— Между прочим, ты ему тоже действуешь на нервы...
— Я тут при чем? Выбирала нас ты.
— А ты был его другом.
— И что теперь нам с тобой делать? Мучиться из-за него до десятого класса?
— Не спрашивай, не знаю... Он так напугал меня, когда открыл окно...
— Повезло нам... Ну давай пореже попадаться ему на глаза вдвоем. Чтобы, как ты говоришь, не ранить его... Но вообще-то это будет глупо и нечестно с нашей стороны. Ты должна раз и навсегда сказать, что ему не на что надеяться... Пошли. И никакая это не жестокость, а, если хочешь знать, наоборот, доброта...
— Знаешь, Валерка, я бы обрадовалась, если бы моего отца куда-нибудь перевели. В школу иной раз не хочется идти...
Они ушли,
На улицу он выскользнул никем не замеченный. Уже была тьма кромешная. Дул ветер, сухой снег сек лицо. К Колюне подбежала бродячая собака, вопросительно задрала морду. Но когда он хотел погладить ее, шарахнулась назад и убежала. И Колюня побежал — обратно в школу. Влетел на второй этаж, где находился кабинет директора.
Всеволод Николаевич был один. С фестиваля он, оставив вместо себя завучей, ушел. И сейчас сидел за чистым, без бумаг, столом, глядел на свое отражение в полировке и мысленно проклинал себя за то, что доверил ключи от радиоузла Рублеву. На вошедшего в кабинет Колюню он посмотрел мельком и опять погрузил свой взгляд в полировку.
— Ты смотрел «Карнавальную ночь», Рублев?.. Нет? В этой кинокартине тоже объяснялись по радио...
— Я не знал, что микрофон был включен,— пролепетал Колюня.— Честное слово, не знал...
— Что же нам с тобой делать? — вслух задумался директор.
Колюня угрюмо смотрел на шапочку. Зря он не снял пальто. Весь мокрый от жары.
— Отправите в колонию,— поднял Колюня пустые глаза,— спасибо скажу...
— Ну, хватит! — хлопнул директор ладонью по глади стола.— Строить героя перед девчонкой — это ты можешь. А передо мной не надо...
Колюня согнулся так, будто хотел нырнуть под стол и там отсидеться, переждать грозу. Но Всеволоду Николаевичу не нравилось, когда провинившиеся ученики показывали ему свои затылки. Он вышел из-за стола и за подбородок приподнял Рублеву голову.
— Сам-то как думаешь жить дальше? — спросил он, охотясь за его глазами.— Вот завтра придешь на уроки. Встретишься с Натальей Георгиевной, товарищами... Что скажешь им? Я знаю, тебе не позавидуешь...— сочувственно покачал седенькой головой директор.— Но для чего ты ко мне пришел? Рассусоливать? Как в любовь играть — мы взрослые. А как отвечать — пожалейте нас, мы еще маленькие?!
— Вы меня не поняли! Я больше не буду учиться в вашей школе! Переведите меня в другую...
После этих слов Всеволод Николаевич долго расхаживал по кабинету, изредка поглядывая на Рублева. Правильно сработала голова у парня! Так будет лучше и для него самого и для всех остальных...
— Допустим, я смогу убедить роно, что тебя надо перевести,— насупленно сказал директор, снова усаживаясь за стол.— Но в районе нет таких школ, как наша. В обычную ты не пойдешь...
— В любую пойду, кроме нашей!!!
— Это другое дело... Теперь ступай домой...
Три дня отсиживался Колюня дома, не ходил в школу, а на четвертый пошел, но уже в другую, тоже с уклоном. Вернее, поехал. Пять остановок на метро с одной пересадкой...
В учительской первое время было много разговоров о Рублеве. Но обычно они велись в отсутствие Натальи Георгиевны. И если она, еще более прямая, отчужденная, вдруг входила в учительскую, тема разговора немедленно менялась.