Избранное
Шрифт:
Как бы там ни было, от роли протоколиста он, протоколист, начисто отказался, но это вовсе не означает, что, говоря о себе, если до этого дойдет дело, он осмелится писать «я». Что станет он думать через три года, если вернется, как о настоящих записках, так и о той поре своей жизни, когда записки эти были ему необходимы, значения пока не имеет. Вокруг него в каюте разложены пособия и руководства по туземным диалектам. К тому же у него имеются пластинки и магнитофонные записи, которые дают возможность изучать произношение. Разве не выявил магнитофон саксонское произношение д'Артеза?
Допрос д'Артеза, надо сказать, ни в коей мере не был допросом ни в юридическом, ни в полицейском смысле этого слова. Напротив, настоятельно предписывалось избегать всего, что могло бы произвести впечатление допроса. В этом отношении господину
Итак, д'Артеза отнюдь не вызвали во франкфуртское Управление службы государственной безопасности на допрос. Одного из старших коллег протоколиста отрядили в отель «Интерконтиненталь» с письмом, в коем учтиво просили д'Артеза зайти в Управление, чтобы помочь властям разобраться в вопросе, который они не в силах разрешить без него. «Мы были бы Вам крайне признательны… конечно, только в случае, если Вы располагаете временем… разумеется, мы всецело сообразуемся о Вашими пожеланиями… а если Вам удобнее, чтобы наша краткая беседа состоялась у Вас в отеле или в доме Вашей матушки… пользуясь случаем, подписавший почитает своим долгом высказать Вам от имени Управления искреннее соболезнование по поводу понесенной Вами прискорбной утраты…» и т. д.
Но пышные фразы пышными фразами, а протоколисту поручили разыскать в архиве все документы, касающиеся д'Артеза, и господин Глачке досконально с ними ознакомился. И так как франкфуртские данные оказались весьма скудными, дело не обошлось без длительного телефонного разговора с Берлином. О самом разговоре протоколисту, однако, ничего не известно, так как он в это время обедал в столовой Управления. Обстоятельство потому лишь достойно упоминания, что Ламбер, когда речь зашла об этом разговоре, осведомился:
— А что вам подавали на обед?
И представьте, протоколисту припомнилось, что в тот день подавали голубцы.
— Это существенно, — заметил Ламбер. — Мелочей не выдумаешь. А в них-то и заключена истина.
Для вящей предупредительности в отношении д'Артеза имелись все основания. И не только из-за конституции. Впрочем, вряд ли можно предположить, что д'Артез сослался бы когда-нибудь на такое установление, как конституция, но господину Глачке так же мало было об этом известно, как в ту пору и протоколисту. Речь, однако, шла о деле, на котором легко было погореть и даже потерять место. Вот причина, побудившая, господина Глачке соблюсти весь этот вымученный ритуал вежливости, а это, что и говорить, далось ему не без труда. Копию письма с особой тщательностью подшили к делу. Сослуживцы господина Глачке отнюдь не отличались лояльностью. Вечно кто-нибудь выслеживал, не допущена ли где ошибка или то, что в дальнейшем обнаружится как ошибка, дабы турнуть виновника с его кресла и самому в него сесть. Поэтому в архивных папках копилось великое множество всевозможных докладных, даже самое незначительное событие фиксировалось документально. Только таким образом и можно было оградить себя от последующих упреков и интриг, а вину в той или иной оплошности свалить на кого-нибудь другого.
Для властей, разумеется, не составляло секрета, что настоящее имя лица, известного под псевдонимом, или сценическим именем, д'Артез, — Эрнст Наземан и что он в родстве с владельцами заводов «Наней» (сокращенное от Наземан и нейлон), перебазированных после разрушения Дрездена во Франкфурт-на-Майне.
Внушительный силуэт этих заводских зданий на западной окраине Франкфурта известен каждому. Несколько лет назад дошло даже до жалоб по поводу отработанных газов, скапливающихся над Таунусом. Домашние хозяйки прилегающих жилых кварталов утверждали, будто газы эти вредны для здоровья, что было, однако, явным преувеличением. В действительности, как установили власти, в этом районе за день на балконах и окнах образуется лишь пленка грязи и занавески приходится стирать чаще, чем в других местах. Подобные дрязги не ущемляли, однако, гордости франкфуртцев по поводу столь существенного вклада в городскую экономику, не говоря уже о высоких налогах с этих заводов.
Слово «Наней» давно стало привычным понятием, хотя мало кто подозревал, что за ним кроется фамилия Наземан. Бесчисленные световые рекламы в сине-зеленых тонах возвещали это слово всему миру. В каждом трамвае, на каждом автобусе можно было его прочесть. В кино и по телевидению очаровательные дамы расхваливали прочность и эластичность чулок фирмы, а соблазнительные
Как ни странно, Эдит Наземан не носила чулок «Наней», и отнюдь не в пику клану Наземанов, а по соображениям практическим. У нее, утверждала она, нога слишком мала для этих чулок, они перекручиваются и морщат.
Короче, с авторитетом всемирно известной фирмы нельзя было не считаться. И не только фамилия Наземан, но и псевдоним д'Артез, под которым Эрнст Наземан стяжал, можно смело сказать, широкую славу, также требовал величайшего такта. В «Who's who» [23] можно было прочесть: «Д'Артез (настоящая фамилия — Эрнст Наземан) — известный немецкий артист». В официальных документах и в паспорте профессия его называлась неопределенно: то актер, то пантомимист. Сам же д'Артез именовал себя, когда его об этом спрашивали, «комический актер», но это наименование, которому он явно придавал большое значение, нигде не было подтверждено документами. Иными словами, имя д'Артез, а вместе с тем и лицо, к этому псевдониму прибегнувшее, пользовались мировым признанием.
23
«Кто есть кто» (англ.).
Маленькие пантомимы д'Артеза — назовем, пожалуй, так его выступления, будучи именно пантомимами, особенно подходили для экспорта, иначе говоря, для заграничных гастролей. Даже в Варшаве, Праге, Будапеште и других столицах с марксистской идеологией д'Артез был желанным гостем. Там его сценками восхищались в какой-то мере односторонне, усматривая в них критику западных порядков, что прекрасно понимали в Бонне, однако же, не желая заслужить обвинения в узколобости и ущемлении демократии, с этим мирились, и соответствующим инстанциям были даны указания прибегать к услугам пантомимиста в целях культурного обмена. Не в последнюю очередь образ д'Артеза стал близок многим миллионам зрителей благодаря телевидению. Упомянутая уже иллюстрированная монография, вышедшая в середине пятидесятых годов, давным-давно распродана, по-видимому, она была издательской удачей. Не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что сам д'Артез, разумеется достаточно часто появляющийся и на страницах иллюстрированных журналов, стал для известных слоев общества «эпохи реставрации», и прежде всего для сынов и дочерей из промышленных кругов, своего рода образцом. Безупречная корректность, пусть даже наигранная, а возможно, именно потому, что наигранная, им явно импонировала. Честно говоря, и сам протоколист, хоть и не принадлежал к этим кругам, был в свое время ею пленен. Излишне добавлять, что, по информации финансовых органов, д'Артез получал недурной доход от своих выступлений и не зависел от субсидий фирмы «Наней».
Из сказанного явствует, в какое затруднительное положение попал господин Глачке. При малейшей бестактности с его стороны возникала опасность, что падкая на сенсации пресса заговорит о полицейских злоупотреблениях. Можно было даже предположить демонстрации протеста со стороны юных поклонников артиста. Не удивительно, что господин Глачке заранее чувствовал себя связанным по рукам и ногам, и это, во всяком случае, извиняет его раздражительность. Вдобавок д'Артез, как артист, владел не только каждым своим жестом, но и лицом, придавая ему по желанию любое выражение. Правильнее было бы сказать, лишая его всякого выражения, ибо этим как раз объясняется эффект, который он производил. Глядя на исполняемые им сценки, зритель никогда не знал, смеяться ему надлежит или содрогаться от ужаса, и, только когда в зале вспыхивал нервный смешок, он смеялся вместе с остальными. В рецензии на одну из пантомим д'Артеза говорилось, что зритель невольно задается вопросом, какое же лицо делает д'Артез поутру, вставая, или ночью, ложась в постель. А что же, несколько высокопарно вопрошал критик, выражает это лицо, когда его обладатель оказывается наедине с женщиной, возбуждающей его желание?
Нескромный вопрос журналиста был не столь уж неуместен. По рассказам Ламбера, д'Артез, приехав во Франкфурт по случаю кончины матери, спросил его:
— Какое нужно сделать лицо, стоя у гроба матери?
В записи или прочтении это звучит цинично, но у друзей вошло в обыкновение вполне серьезно обсуждать подобные вопросы.
— И это спрашиваешь ты? — возразил Ламбер.
— Когда вокруг стоят люди, это не шутка. А вот когда остаешься с мертвецом один на один, что тогда?