Избранное

Заходер Борис Владимирович

Тут Лягушка сделала такую большую паузу, что Фипу волей-неволей пришлось спросить:

— Да, почему?

— Да потому, что мы первые на свете запели.

Лягушка снова сделала паузу, и Фипу опять пришлось спросить:

— Ну да?

— Да! Ведь было время, никто петь не умел, потому что все в воде жили, а там не очень-то распоёшься. А вот мы, лягушки, сумели! И запели!

Лягушка снова замолчала, очевидно ожидая, чтобы Фип опять выразил свой восторг. Но Фип неправильно её понял.

— А

как же мне тогда… — начал было он, но она его перебила:

— Да, мы первые запели, а там уж и другие… и птицы эти хвалёные, а уж теперь все, кому не лень, поют…

Фип снова попытался о чём-то спросить Лягушку, но она не обращала на него внимания.

— Все поют, — продолжала она с жаром, — кто может и кто не может. У птиц хоть голос есть какой-никакой, а многие — хе-хе-хе — совсем без голоса поют! До того техника дошла — не поверишь: ногами поют, ногами слушают. Можешь себе представить?

— Не могу, — честно признался Фип.

— Да вон, гляди, вон он, видишь там, зелёненький, коленками назад.

Фип посмотрел туда, куда показывала Лягушка, и увидел большого зелёного Кузнечика. Кузнечик сильно чиркнул ножкой по крылу, ещё, ещё — и полилась всем знакомая песенка.

— Видишь, вот он самый и есть, — с удовлетворением сказала Лягушка, жаль, далековато сидит, а то мы бы его получше рассмотрели.

И тут Фип вдруг заплакал.

— Ой-ой-ой, что же мне делать? Все летают, все поют, — всхлипывал он, как же мне птиц узнать?

Лягушка заметила, что бедный цыплёнок совсем расстроился, и ей стало его жалко.

— Как птиц узнать? Это я тебя, головастик, научу, — сказала она добродушно. — Кто поёт — хорошо, кто летает — тоже хорошо, но это ещё полдела. А главное дело — кто гнездо строит, тот и птица. Понял?

— Ничего я не понял, — ответил Фип. — Какие ещё гнёзда? Где они бывают?

— Опять я тебя, головастик, научу, — продолжала Лягушка. — Гнёзда всякие бывают. И всюду они бывают: на земле, на кустах, на деревьях… Ищи только лучше. Да вон оно! Вон оно, гнездо! Во-о-о-н там, в тростнике, видишь?

— Большое спасибо, тётя, — крикнул Фип и бегом устремился к тростникам, туда, где на высокой, стройной тростинке покачивалось гнёздышко, очень хорошенькое гнёздышко, сплетённое из сухих травинок.

— Птица, птица, выходи! — крикнул Фип ещё на бегу. На этот раз он был уже совершенно уверен, что нашёл своих.

И на его призыв действительно из гнёздышка выглянула чья-то очаровательная мордочка, за ней — вторая, третья. Просто удивительно было, как они все там помещались.

— Вы — птицы? — спросил Фип упавшим голосом. Почему-то его уверенность начала пропадать.

— Хи-хи! — ответили из гнезда. — Он думает, мы птицы. Хи-хи! Хи-хи! Какие ж мы птицы? Ты разве не видишь, мышата мы!

— Мышата… —

растерянно протянул Фип. — А зачем же вы в гнезде сидите?

— Как зачем? Это наше гнёздышко!

— А мне говорили: птички гнёзда вьют.

— Птички несут яички, — сообщили ему наперебой все три мышонка.

— Несут яички? А куда? — грустно спросил Фип. И тут раздался такой взрыв хохота, что он, повесив голову, зашагал прочь.

— Эй, малыш, погоди! — крикнул кто-то ему вслед.

Фип неохотно обернулся. Из гнезда выглядывала мордочка побольше. Это была мама мышат, Мышь-Малютка.

— Ты ищешь птичек? — спросила она. — Так вот: птички правда живут в гнёздышке и правда несут яички, такие белые, кругловатые, а бывают и раскрашенные!

— Спасибо, — сказал Фип. — Белые, кругловатые, — повторил он. И вдруг перед его глазами всплыла знакомая картина: белые, кругловатые… Время от времени они лопались, и на волю выходил брат или сестрёнка Фипа.

— Вспомнил! — запищал Фип, очень взволнованный. — Так и есть, и я был в яичке, значит, я правда птица!

От радости он начал клевать всё, что попало, и сам не заметил, как забрался на какую-то покрытую сухими иголками и колючими ветками кочку. На её верхушке лежали белые кругловатые предметы, очень похожие на те, о которых Фип только что вспоминал, только маленькие, и он стал клевать их тоже.

— Эй, ты! Ты что делаешь? — послышался такой тонюсенький голосок, что Фипов писк мог по сравнению с ним показаться басом. — Это наши яички! Мы их несём сушить, а ты клюёшь!

— Вы несёте яички? — спросил ошеломлённый Фип, разыскивая глазами, кто это говорит. — Да где же вы? Значит, вы птички? Где же вы?

— Вот мы где, — отвечал тоненький голосок, и тут Фип наконец увидел своего собеседника. Это был рыжий Муравей.

— Так это вы птички? — с сомнением сказал Фип. — Птички несут яички, машинально повторил он заученную фразу.

— Да что ты, дяденька, — с искренним недоумением ответил Муравей. — При чём тут птички? Что у них там за яички? Ну, одно-два яичка снесёт или там пяток, и всё. А у нас, у муравьев, — ого-го! У нас, брат, царица за день столько яичек отложит — и счёту нет! Мильон! А то даже тыщу!

Так как Фип совершенно не умел считать, на него это муравьиное хвастовство не произвело впечатления. Он понял только одно: он опять не нашёл птичек. Окончательно разочарованный, он поплёлся прочь.

— Что же это получается? — убивался Фип, присев отдохнуть под высоким-высоким, до самого неба, деревом. — Летают — и не птички… Поют — и не птички… Гнёзда вьют — и не птички… Яички несут — и то не птички! — разрыдался бедный цыплёнок. — Все — не птички! А кто же тогда птички? — сказал он, ни к кому не обращаясь.