Избранное
Шрифт:
Молча встал с дивана Кряквин, молча подошел и поднял с ковра переломанную по грифу гитару, молча положил ее на стол, постоял над ней молча, потом, приблизившись к Григорию, обнял его и совсем по-отцовски погладил его ладонью по взъерошенным, влажным волосам…
Григорий спросил:
— Кто это?
— Кряквин, — ответил Алексей Егорович. — Гитару-то ты напрасно, Гриша… Сейчас бы как раз самое время еще разок твою песню послушать… Про горницу, в которой светло…
— Да вы мне мозги не запудривайте, Алексей Егорыч, — отстранился Григорий. — Не надо.
— А что с тобой делать, Гриша? Ты сам над собой все уже сделал… И судил себя, и казнил. Что же еще?..
— Не знаю…
— А я знаю, — твердо сказал Кряквин. — Знаю…
— Ну?
— Ты мне веришь на слово? Скажи — веришь?..
— Верю…
— Спасибо… А теперь слушай. Я ведь сейчас перед очень хорошими людьми слово держу. А их подвести — что себя обокрасть. Никогда бы не позволил. Так вот… страшную правду ты нам рассказал, Григорий. Страшную… Но хорошо, что рассказал. Хорошо… Тебе стало легче, а нам тяжелее. Правда ведь штука тяжелая, когда ее с рук на руки передают… Ничего, я сумею ее донести куда следует…
— Это, к примеру, куда же? — хмыкнул Григорий.
— Я скажу, только ты не ухмыляйся, пожалуйста. Не надо… — У Кряквина заходили желваки. — Ты правду свою в пакость не превращай, понял? Спихнул, мол, с души, и все?.. Пусть другие с ней чешутся… Не надо так, Гриша. Я лично жалеть не умею. Я, понимаешь ли, с детства сопливость от доброты отличаю. Вот так, парень… Калеку из себя убогого не рисуй, которому все дозволено. Номер не пройдет, Гриша… Живи, коли понял свою правду, и не прибедняйся. Не придуривайся… А станешь юродствовать — вычеркнем тебя из нашего списка… — Кряквин сглотнул, удержав в себе злость. — В июне я буду в Москве. И буду выступать там на одном ответственном совещании. У нас на «Полярном» накопилось достаточно проблем, Гриша, о которых тоже нельзя больше молчать… Обещаю тебе… то есть слово даю, что начну свою речь там с твоей правды, Гриша… Это лыко, что говорится, в строку. Я лично так вот считаю…
— Я тоже, — сказал Верещагин.
Ночью Григорий опять побежал по бикфордову шнуру, в грязно-коричневом, душно-горячем пространстве его… Опять что-то орал, не слыша себя, и размахивал руками… Туго пружинил настил, и, взлетая над ним, Григорий опять видел, как настигает его белый огонь, как он шипит и разбрызгивает длинные капли… Напрягаясь всем телом, отчего оно разом сделалось мокрым, Григорий выдернул сознание из сна и, задыхаясь, сорвал с головы повязку… Боясь открыть глаза, полежал… Потом медленно поднял веки… Перед ним очень размыто проступил контур чьего-то лица… Он заморгал, но лицо не исчезло, а, наоборот, приобрело чуть-чуть большую резкость…
— Зинка, что ли?.. — выдохнул он еле-еле, одними губами.
— Спи, Гришенька, спи…
Теперь он различил даже ее волосы. Перевернул голову — на стенке — не четко, но все же увидел, — централка…
— Вижу… Вижу, елкина мать! — процедил сквозь зубы Григорий и соскочил с кровати.
— Гришенька, Гришка-а… — припала к
А Григорий, натыкаясь на стулья, едва различая их, по стенке добрался до выключателя. Вспыхнул свет… В мутной пелене перед ним раздваивалась комната и смутно просвечивалась в своей комбинашке Зинка…
— Во, во! И маслята твои вижу! — Григорий рванулся к стулу, на котором висела одежда, стал одеваться.
— Ты куда, куда?!
— Ви-и-жу-у! — заорал Григорий.
Потом они долго бежали по ночным улицам. Зинка изо всех сил поддерживала то и дело спотыкающегося Григория. Вконец задохнулась…
Григорий, запаленно дыша, долго давил кнопку звонка.
— Кто там? — послышался женский голос.
— Ирина Николаевна! Это я! Гришка Гаврилов! Гришка… Я вижу!..
Зазвякала цепочка. Ирина Николаевна, с встревоженным лицом, возникла на пороге. Увидев Григория, Зинку, вздохнула:
— Я же вам говорила, Гаврилов… Пить вам категорически запрещается! А вы?.. От вас закусывать можно…
— Да что вы! Это еще вчера!.. Вот очки на вас! А вот халат…
Ирина Николаевна опешила:
— Проходите. Вот сюда. Так… Что же случилось, Гриша? Одну минуту… — Она вернулась с каким-то рулоном бумаги, кинула его на стол, а сама взяла офтальмоскоп и подышала на него. — Садись, Гаврилов. Вот так… Спокойно. А вы, пожалуйста, разверните таблицу, — скомандовала она Зинке. — Отойдите! Еще! Еще… Достаточно. Ну, Гриша, какая это буква?
— Дак шэ! — радостно заорал Григорий и… угадал.
— Правильно… — Ирина Николаевна даже головой потрясла — снится ей все это… или что? — А это?..
— Дак кэ, конечно! — блажил Григорий. А Ирина Николаевна по-прежнему показывала на шэ…
— Эта?
— Бэ!.. — А палец Ирины Николаевны дрожал на эн самого крупного, верхнего ряда букв…
— Молодец, Гаврилов… Просто удивительная история… — теперь уже абсолютно спокойно, с обычной профессиональной невозмутимостью сказала Ирина Николаевна. — А эта?
— А эту не вижу… Устал. — Григорий закрыл лицо руками.
Если бы он мог видеть сейчас, какая пронзительная бледность проступила на Зинкином лице… Она давно уже все поняла и теперь изо всех сил крепилась, чтобы не разрыдаться. Ирина Николаевна заметила это и погрозила ей пальцем.
— Так, так, Гаврилов. Очень хорошо. А ну-ка, подойди сюда. Вот так… — Она протянула ему руку. — Посмотри-ка на лампочку… — И бесшумно выключила свет. — Смотри, смотри, Гриша…
Григорий несколько секунд послушно смотрел, не мигая, и сказал:
— Больше не могу. Режет…
Ирина Николаевна включила свет. В дверях за всем этим молча наблюдал Утешев.
— Скажи пожалуйста… Чудеса прямо! А, Гриша? Ничего не понимаю… Только повязочку мы пока снова наденем, ладно? Вдруг да соринка какая-нибудь попадет… — Ирина Николаевна стала накладывать повязку.
— Да я вчера с тоски малость того… врезал, — сказал Григорий. — А ночью прямо невмоготу стало! Думал — удавлюсь! На хрена жить?.. А марлю сдернул — вижу… Во здорово, а? Вы где, Ирина Николаевна?..