Избранное
Шрифт:
Тут- то и застала война.
За сутки опустел курортный городок. Что-то грустное и жалкое было в затихших залах дворцов, в корпусах нарядных здравниц. Лишь буйно цвели магнолии, над ними жужжали пчелы.
Только в нашем санатории тлела жизнь, и нам даже пытались внушить, будто для нашего брата ничто не изменилось, лечение продолжается, и никаких отъездов.
И все- таки на следующий день я покинул Алупку и застрял в Ялте.
Каким- то лишним я почувствовал
Где мои однополчане? Может быть, кто-то из них вот сейчас ведет воздушный бой?
Я заглянул в райвоенкомат, хотя знал: никому здесь не нужен. Я - белобилетник, этим сказано все.
Иду в райком. Секретарь Борис Иванович Герасимов посмотрел на меня удивленно:
– Тебе что?
– Вот оставил санаторий… Пришел…
– И правильно сделал. Давай в совхоз, лично отвечаешь за отправку автотранспорта по мобилизации. Чтобы ни сучка ни задоринки.
За двое суток совхоз стал другим. В гараже, мастерских, кузне - ни души! Слесари, трактористы, шоферы ушли на фронт. Одиноко торчит бетонный фундамент с анкерными болтами под ДИП, который так и не пришел и не придет. У верстака копошится Евтихий Иванович, старик слесарь, подгоняет головку к винодельческому прессу, но сразу видно - работает только по привычке.
Началась странная жизнь поселка без мужчин.
Я просыпался рано; как всегда, выходил на наряд под столетнюю чинару у винзавода, слушал директора, который старался не изменять своей выдержке. Но распоряжения его уже не имели смысла. Фронт неудержимо катился на юг, и кому нужны были мы - виноделы и виноградари - со своей подготовкой к уборке урожая?
Надо было что-то делать. Напросился на медицинскую комиссию, но меня забраковали: не годен в авиацию, не годен даже в хозкоманду.
Написал письмо в областной комитет партии, ответа не последовало.
Дмитрий Иванович Кузнецов, секретарь нашей партийной организации, такой же больной, как и я, строго предупредил:
– Поменьше эмоций, а давай демонтируй ценное оборудование.
«Значит, положение ухудшается», - подумал я. За неделю-другую упаковали электромоторы, два генератора, трансформаторы и отправили все это на Кавказ на парусном судне. На нем же эвакуировали из массандровских подвалов редкую коллекцию старинных вин. Были вина испанские - семнадцатого века, потемкинские - восемнадцатого, голицынские - девятнадцатого.
К счастью, коллекция «вынесла» войну и полностью сохранилась. В 1945 году она вернулась в Ялту, и сейчас замшелые бутылки вековой давности хранятся в нишах коллекционного зала.
Наконец меня вызвали в райком партии к Борису Ивановичу Герасимову - второму секретарю.
– В обком писал?
– торопливо спросил он.
– Так точно!
Герасимов подумал.
– Может, все-таки на Кавказ, а?
– Не могу, Борис Иванович. Решил твердо.
–
Ротой командовал несколько дней, вскоре отозвали в Ялту и назначили начальником штаба городского истребительного батальона.
Обязанностей у истребителей хватало: охрана побережья от фашистских десантов, контроль за дорогами и многочисленными тропами, засада на дезертиров - они, к сожалению, стали появляться в окружающих лесах.
Нас предупредили: фашисты намереваются взорвать Байдарские ворота - единственный выход на Севастополь.
Бросили к воротам усиленный наряд истребителей.
Заметили пожилого человека. Он осторожно шел по горной тропе, усыпанной листвой, оглядывался. Окликнули - побежал.
Он так и не смог объяснить, почему оказался в тридцати километрах от лесничества, в котором работал.
В райотделе НКВД дал показания: он ждал фашистских диверсантов, которые должны были подъехать к Байдарам на грузовой машине в советской милицейской форме.
Неделю и мы поджидали эту машину, но увы… Кто-то, видать, предупредил врага о провале агента-проводника.
Жаркие бои под Одессой. К нам все чаще и чаще стали прибывать пароходы с ранеными и эвакуируемыми.
Ялтинцы, заметив на горизонте дымок, высыпают на набережную. Одни надеются встретить родного человека - может оказаться среди раненых, другие просто хотят помочь тем, кто пролил кровь свою, испытал тяжесть осады. Несут вино, фрукты, домашнюю пищу.
Фашисты начали нападать на суда с красными крестами.
Ночами в морских далях мигали неизвестные огоньки - кто-то кому-то сигналил.
Сторожевые катера гонялись за призраками, а мы, истребители, сбиваясь с ног, прочесывали леса, но…
Над всем уснувшим побережьем струился тугой ветер, стояла тревожная тишина, редко перебиваемая гулом дизеля, идущим из пугающей пучины моря.
Парни в серых халатах, хлопотливые сестры, хмурые санитарки, вечно куда-то спешащие врачи стали хозяевами курорта.
Раненые прибывали и прибывали, все больше госпиталей развертывалось в корпусах здравниц.
Это нас тревожило. Немецкие танки подошли к Перекопу, фактически отрезали полуостров от материка, прямая железнодорожная связь с Москвой оборвалась.
Перекоп…
Радио и газеты сообщают: там ожесточенные бои!
Это на севере полуострова, у его ворот, на солоноватой древней земле.
Была надежда: фашисты не прорвутся!
Да и тишина вокруг стояла недвижная, не верилось, что уже на подступах к Крыму идет война.
Зеркальной гладью застыло октябрьское море. Исполинская спина Медведь-горы рыжела от налета осени, все вокруг готовилось к зимнему покою.
Казалось, не бывать здесь врагу. Не бывать, и баста!
А он таранил крымские ворота: танками, самолетами, пушками, пьяными атаками эсэсовцев…