Избыток целей
Шрифт:
Страсть охватила его глубоко и безвозвратно… но он уже много чего переживал глубоко и безвозвратно, поэтому, в те редкие минуты осмысления происходящего думал со светлой грустью, что блаженство его преходяще, и сравнивал себя с арестантом, временно выпущенным на волю.
С другой стороны, несмотря на такое мега-знание самого себя, память подкидывала реальные факты, по совокупности которых можно было судить совсем по-другому. Вот первый раз, когда Андрей увидел её – в 96-м, в тот день 12-летняя Таня потеряла отца, она водила младшего брата в кустики, после чего по-хозяйски затолкала его в машину, это было возле здания судмедэкспертизы, а за несколько минут до этого Андрей познакомился с Мариам, своей будущей женой; вот четыре года спустя он
И что характерно, во всех этих узловых моментах их отношений выбор исходил от неё, она не дала ему ни одного шанса проявить мужскую инициативу – начиная с первого движения, определившего начало романа… и в котором было заключено всё, что произойдет в дальнейшем.
Да, эта её особенность не являлась чем-то исключительным: очень часто и завязка, и развязка романа зависят именно от женщины. Даже в тех случаях, когда завоеватели похищали женщин для своего гарема, то выбирали тех, кто правильно на них посмотрел.
Так сложилось, что, несмотря на кажущийся успех и достигнутые результаты, настоящие отношения с Таней ни в коем случае нельзя было назвать чем-то окончательным. На самом деле это не значило ничего или почти ничего и могло прекратиться в любую минуту, без всякого объяснения и без какой бы то ни было возможности возобновления.
А наступление главной фазы – настоящего романа – еще не произошло, и только потому, что ситуация не созрела; а точнее, Таня была к этому пока не готова.
Временами некоторые неуловимые интонации, некое чувство, надолго застывшее в её глазах, своеобразный душевный холод заставляли Андрея насторожиться – хотя он и не претендовал на сплошную всепоглощающую страсть, а то, что получал от Тани, было для него и так сверх меры. Её состояние можно было расценить как обдумывание чрезвычайно важного вопроса, по отношению к которому всё происходящее – слишком мелко и неважно. Либо она была юна, несмышлена, и неопытна для того, чтобы понять суть происходивших событий… хотя некоторые сказанные ею на ходу короткие фразы и определения свидетельствовали об обратном.
На высоте испытываемого счастья Андрей иногда ловил себя на мысли, что если записать все диалоги с Таней, то получится непонятный невразумительный вздор, обидный по отсутствию мысли. Он сопровождал те переливы чувств, которые были характерны для этого периода, для их лета, и вне которых для них ничто не существовало и все окружающее казалось нелепым и смешным – прохожие на Невском проспекте, официанты-турки в бистро «Анталья» на Большой Морской, старые рыдваны во дворе на Марата, и все те незначительные вещи, занимавшие других людей, – потому что единственные вещи, имевшие действительно важное значение, знали только двое, Андрей и Таня, и больше никто.
Проводив её на вечерний семичасовой волгоградский поезд (она уехала в конце августа), Андрей позвонил ей на трубку, и они созванивались и обменивались СМС-ками до тех пор, пока не исчезло покрытие сети, и перемещавшийся в вагоне абонент стал недоступен. Это были содержательные послания: «Соседи в купе дебилоиды. Ты что делаешь?» – «Я в туалете». – «Много не дрочи». – «А то что?» – «Будешь дрочить – приснюсь». – «Уже дрочу». – «Уже снюсь».
Наутро, проснувшись и лежа в постели, сохранившей Танин запах, он перечитывал её сообщения и хохотал до слез: «Будешь изменять мне – отомщу. Я мстю и мстя моя ужасна».
Глава 21
Все
– Навязались черти, – виновато произнес Ренат, когда остались одни в парилке.
О себе он рассказывал скупо – состоит при Коршунове кем-то вроде личного помощника, когда тот приезжает из Москвы. Иногда ездит по командировкам – у шефа деловые интересы по всей России.
В отношении Радько и Блайваса он повторил примерно то же самое, что сказал по телефону: парни мутные, но кое-что из них можно выжать. Конечно, они уже не те, что были раньше. Сейчас им уже по 35, они живут с толстухами-женами, им приходится впрягаться в немыслимые блудняки, и жизнь кончена. Но блатовать стали гораздо больше, чем десять лет назад.
«Кое-что» выжать не получилось, но в бане они стали собираться почти каждую неделю. Это была приятная веселая компания, держались непринужденно, по-свойски, и приняли Андрея за своего. Не стесняясь, рассказывали о своих делах, как разводят коммерсантов на деньги. Судя по всему, Андрей тоже мог угодить в число попавших, но они не стали испытывать на нем свои наработки (вообще не факт, что у них бы что-то получилось – как говорят милиционеры, разводилу не разведёшь).
Попались другие. В конце августа в Петербург приехали Шавликов с Верхолетовым. Недотравленные волгоградские тараканы потянулись на ядовитые петербургские болота, в мир тёмных дворов-колодцев, коммунальных квартир, радиоточек, передающих взрывчатку. У первого были дела – отгрузка цветного металла в порту, и он захватил с собой друга. Верхолетов к тому времени уволился из Волгопромбанка. Рассказывая Андрею об этом, он пенял на то, что руководство пронюхало о его участии в делишках бывшего управляющего Кировским филиалом, но на самом деле его вдохновили россказни Шавликова о крутых парнях а-ля бандитский Петербург, и он решил перебраться в северную столицу, чтобы стать одним из них.
Для Андрея их приезд был как снег на голову. Они позвонили, въехав в город, поставили в известность, что сейчас нагрянут в гости, и спросили, как лучше проехать. Он объяснил, как добраться до кафе Smiley на Лиговском проспекте, в котором обычно ужинал; и максимум, что смог для них сделать – это покормить. Они вообще-то рассчитывали на ночлег (по разговору стало ясно, что не просто на ночлег, а на длительный постой), и сильно обиделись, мол, ты все равно живешь один, семья в Волгограде.
«Но это не значит, что я должен принимать у себя всех подряд», – подумал Андрей, вслух же сказал:
– Если семья в Волгограде, это не значит, что я живу один.
Одно дело принимать сочненьких отроковиц, и совсем другое – двух чертоганов, рядом с которыми находиться-то стыдно: растянутые футболки, висящие джинсы с мотней, и все эти многозначительные отмороженные взоры.
«Где нам жить?» – какой идиотский вопрос. В Петербурге очень красиво, можно просто слоняться по городу, нюхать пыль улиц. Опять же, вновь прибывшие со своим убогим габитусом вполне сойдут за местных, так что с милицией проблем не будет. Андрей заметил, что для проверки останавливают в основном приличных граждан. Его самого несколько раз тормозила милиция на Невском проспекте в районе Площади Восстания и на Московском вокзале. Так и осталось загадкой, чем руководствовались милиционеры, проверяя дорого одетого блондина с арийской внешностью. На вокзале, например, полным-полно мамлюков – более достойных объектов для пристрастного досмотра.