Изгнание дьявола

Раиса Крапп

Изгнание дьявола

"Частица черта в нас заключена подчас..."

(из оперетты "Сильва" Имре Кальмана

– Ведьма!
– услышала она и обернулась.

У обочины стояли старухи, с которыми она только что учтиво поздоровалась. Теперь они с ненавистью смотрели на нее. Она растерянно улыбнулась, как будто услышала неудачную, недобрую шутку. Но это была не шутка. Кто-то из них плюнул в ее сторону, кто-то замахнулся узловатой палкой. Она попятилась от них, потом повернулась и почти побежала прочь, а камни-слова летели ей в спину, и она вздрагивала, как от

А потом за ней пришли. Тот монах-иезуит лет тридцати, высокий, с загорелым, обветренным лицом, что несколько дней назад появился в их крохотном городке.

Она слышала, что он принадлежал к какому-то Ордену воинов Господних, потому, наверно, и не походил на монахов, которых они видела прежде. Те были добродушные, толстенькие, любили вкусно поесть, и выражение смирения всегда было у них наготове. А этот...

Несколько раз он встречался на ее пути, и каждый раз ей становилось не по себе под пронзительным взглядом темных глаз. Этот взгляд жег ее, как раскаленный добела уголь, и ей казалось, он видит душу каждого. И долго потом преследовало ее видение охотничьей собаки - однажды она видела, как борзая настигала обезумевшего от страха зайца. В этом воине-монахе ей виделась точна такая же хладнокровная устремленность охотника.

Теперь глаза его были укрыты низко надвинутым клобуком, она видела лишь нижнюю часть смуглого лица. С монахом пришли двое стражников. Руки ее больно скрутили за спиной, стянули веревкой. Ее вели по улицам, и то за ставней окна, то в щели приоткрытых ворот мелькали знакомые и незнакомые лица. Злорадное любопытство и жажда развлечения сопровождали процессию - все равно какое развлечение обещано: шутовская ли потеха или болезненно-лихорадочное наслаждение чужой мyкой.

Она дрожала в промозглой сырости каземата и ждала, что кто-то вот-вот придет и скажет: "Что вы наделали, вы схватили не ту! Сию же минуту отпустите ее!" Она так была уверена в этом, что даже и не сильно боялась. Нет, разумеется, ей было страшно! От темноты, неясных шорохов в этой темноте, от предстоящей встречи с воином-иезуитом... Но когда глухо стукнул откинутый засов, и свет фонаря рассеял липкую тьму, сердце ее встрепенулось, она торопливо привстала - вот идут исправить ошибку!

Но тень надвигалась молча, и было в ней нечто ужасающее. Фонарь повис, закрепленный за кольцо, вмурованное в стену. Пришедший откинул с головы клобук, и встал перед узницей, а она так и стояла на коленях, не сводя с него синих как небо глаз, все еще лелея остатки надежды. Он смотрел молча, и она дрожащим голосом сказала:

– Я невиновна... Я ничего не сделала...

– А дьявольская твоя красота? Ты - соблазн. Ты смущаешь души тех, - он кивнул назад, - скудных умом и телом.

– Но я!..

– Молчи.

Иезуит потянул за шнурок, что стягивал у горла ее рубашку, и смотрел, как он выскальзывает из дырочек. Потом аккуратно сложил его и спрятал в карман черной рясы.

– Ты соблазн, - повторил он.
– И пусть возрадуется бес соблазна, твой прислужник, пред ним - жертва. Я исполню все, что он мне нашептывает. И таким образом постигну всю глубину твоей мерзости.

– Нет!

Он ударил ее по лицу со всей страстью, и она рухнула на каменный пол.

– Я велел тебе молчать, - без злобы сказал он.
–

Он наклонился и резко поднял ее, снова поставил перед собой на колени. Девушка сдавленно всхлипывала и глотала слезы. Длинные кудри ее плащом рассыпались по спине, рубашка сползла, обнажила плечи. Он спустил ее еще ниже, так, что открылись маленькие, крепкие полушария грудок. Тогда он сорвал рубашку и отбросил прочь.

– Встань на скамью, - велел он.
– Развяжи завязки у юбки.

Он медленно спускал юбку, растягивая насборенное полотно, и обнажая плоский живот, гладкие стройные бедра, потом юбка упала, враз открыв темный треугольник ее лона и длинные, будто выточенные виртуозным скульптором, ноги.

– Сколько мужей увлекла ты на погибельное ложе?

Она содрогнулась от прикосновения его сухих и жестких пальцев.

– Я девственна, святой отец...

Хмыкнув, он проговорил:

– Я рад, что застал закупоренным ядовитый сосуд. Я сам вскрою его и вступлю в сражение с демоном, в нем заключенным. Вместе со мной молись за мой успех, лишь в нем спасение не тела твоего, но гораздо большего - души. Вместе со мной проклинай свое тело, ибо оно дано тебе сатаной. Радуйся вместе со мной, когда оно станет корчиться в муках, и демон возопит устами твоими. То будет очищение и спасение твое.

– Умоляю, святой отец... не мучайте меня...
– взмолилась она, и голос ее теперь рвался от страха.
– Я ни в чем не виновна... я так молода... пощадите!

– Вот голос лукавого! Слышишь его, несчастная дева?!

В руке у него появился крест, вырезанный из тяжелого темного дерева.

Ночным сторожам, проходившим в ту ночь мимо ратуши, было не по себе. Из узкой щели в основании фундамента беспрестанно неслись женские крики, полные непереносимого страдания. Они то переходили в бессильный жалобный плач, то в миг срывались в нечеловеческий, животный визг. Сторожа прилежней обычного вертели трещотки, которыми отпугивали воров и прочих дурных людей, только в сию ночь они пытались отпугнуть свой собственный страх.

У двери каземата, в который была заключена юная ведьма, безотлучно стояли два стража. Ночь была беспокойна - иезуит вступил в единоборство с сатаной, и неизвестно, чем закончится опасный обряд экзорцизма - сторожа были начеку. От воплей подружки демона их бросало то в жар, то в холод, и они испытали огромное облегчение, когда под утро за дверью, наконец, стихло. Но шло время, а монах все не выходил, и не доносилось ни звука. Прошло не менее часа, показавшегося им вечностью. Тогда они поняли, что необходимо поглядеть, что происходит там, за дверью. Вызвали старшего из команды ночного развода, начальника стражи и решились отворить двери.

Молодой монах лежал на полу бездыханный и белый, как мелёное полотно. В волосах его, еще вчера темных, как полночь, серебрились клочья седины. Губы застыли в улыбке вечного блаженства. Но, увы, не о мгновении духовного воспарения свидетельствовала эта гримаса. На лице монаха лежала бесстыдная, откровенная печать сладострастия, сообщая о том, что в свой последний миг он испытывал несказанное блаженство плоти.

Кроме мертвого иезуита в каземате никого не было. Невыразимой, смертной жутью дохнуло на живых от созерцания этой картины.