Изгородь
Шрифт:
Не одну медсестру до слез доводили. Да что там медсестру. Прожжённые врачи с их циничным взглядом и те, порой, не выдерживали. Вылетают из палаты красные, злые, угрюмые. Тогда самое время прятаться в своих каптерках и не попадаться на глаза. А то и медсестрам, и санитаркам, и поварам перепадет.
– Не реви ты так… – успокаивала Ильяна очередную сестричку. – Поверь мне, люди – они все разные. Одному ложку поднимешь с пола, протрешь, отдашь, так
– Понимаю, – отвечала заплаканная сестричка. – Все понимаю, а все равно плачу.
В эти моменты Ильяна думала лишь о том, как бы научить всех тому, что знает и что умеет она. Кричат они… ну и пусть себе кричат. Бухтят, матерятся… да хоть волком воют. А ты просто пропускаешь через себя и все мимо. Ничего в себе не задерживаешь. Как ведро без дна. Пусть самые плохие гадости туда льют и ничего не задержится. Все пройдет мимо. Но так надо делать только в том случае, когда ты хорошо делаешь свою работу. Только так и не иначе.
– Слышала, Машка-то наша совсем при смерти.
– Правда что ли?
– Сама иди, посмотри.
Ильяна быстро уплела водянистую пюре и, запив компотом из сухофруктов, побежала в палату.
Мария Сергеевна лежала на спине и смотрела в потолок. Вряд ли она что-то видела своими подернутыми пеленой глазами. Стеклянными. Совсем уже не живыми.
Работая санитаркой Ильяне пришлось научиться предчувствовать смерть. Порой посмотришь на человека и видишь… чувствуешь. Каким-то нутром. Где-то в глубине что-то шепчет – смертью пахнет.
Так случилось и в этот раз.
Больные заняты своими делами. Кто по телефону разговаривает. Кто в телефоне играет. Читают, спят, в окно смотрят. И только Мария Сергеевна лежит в уголке. Глаза открыты. Грудь едва движется.
Лежит.
Ждет.
А у нее ведь и нет никого. Как привезли сюда недели две назад, так к ней никто и не пришел ни разу.
А в больнице оно как. Люди быстро дружатся. И дружба кажется крепкой. Будто с самого детства знаешь человека. И знает Ильяна, что нельзя привязываться к больным. В лучшем случае их выпишут, а в худшем, вот, как с Марией Сергеевной. Эх…
За этот день она часто заходила к ней. Протирает полы – заглянет. Выносит судна – опять посмотрит. Дышит ли? Жива ли? Убирает посуду, сделает крюк, чтоб еще раз заглянуть.
За смену, на
– Ну, ты чего, едешь? – спросила Ильяну Валентина Петровна.
– Нет, я с Машей побуду.
– Зачем? Смена-то уже тю-тю… две минуты осталось. Пусть дежурная с ней побудет.
– Нельзя же так. Она ведь не знает ее вовсе. А ты правду сказала, Маше недолго осталось. Совсем недолго. А у нее и нет никого. Нет, я так не могу. Это ведь хуже не придумаешь, умереть вот так. В кругу незнакомых людей. Никто и за руку не возьмет. И словом не поддержит. Это же… это же ужас. Самый настоящий ужас. Умирать в любом случае страшно, а так и вовсе невозможно. Нет, я так не могу.
– Странная ты. Никто тебе за это не доплатит.
– Знаю. Знаю, что не доплатят, однако, не могу. Ей богу не могу. Совесть потом съест меня. Она женщина ведь хорошая. И жизнь у нее тяжелая была. Пусть хоть уход ее облегчу.
– Не все ли равно?
– Не знаю. Может быть и все равно. Может, моя рука, и мои слова не облегчат ей путь. Может, она и не услышит меня вовсе, однако я надеюсь, что ей будет легче. Надеюсь.
– Странная ты. Ладно, до завтра.
– Давай, Валя, давай.
Ильяна посидела чуть-чуть в одиночестве, как бы настраиваясь. А после пошла к Марии Сергеевне.
Приставил стульчик, села.
– Машенька, ты меня слышишь? – шептала она, поглаживая руку. – Машенька… Машенька. Ты не одна. Не одна. Я с тобой сижу. Если как-то сможешь, подай знак, что слышишь. – И показалось, что пальцы сжались. – Значит, слышишь, – улыбнулась Ильяна. – Проснись, поговорим с тобой, хочешь? Я тут, я рядом.
Она поправила сваливающуюся простынку. Подбила подушку, смочила тряпку и, обтерев лицо, положила на лоб. Горячий лоб, как сковородка. И дыхание странное. Едва заметное и прерывистое, словно кто-то не дает ей дышать. Словно кто-то на грудь давит, а потом отпускает.
– Кто здесь? – прошептала Мария Сергеевна.
Ильяна тут же склонилась над ней.
– Это я, Ильяна. Узнаешь?
– Да… узнаю, – едва слышно сказала Мария Сергеевна.
– Болит где-то?
– Нет… просто странно. И страшно, – добавила она после молчания.
– Не бойся, я с тобой.
– Я умираю.
– Да, Машенька, да. – Честно сказала Ильяна, всегда считая, что такое нельзя скрывать. Быть может, человек всю жизнь что-то носит с собой и готов поделиться только при смерти.
Конец ознакомительного фрагмента.