Изверг
Шрифт:
Если бы они могли оградить от этого кошмара хотя бы детей! Сказать им одно — да и то язык с трудом поворачивался, — что Антуан и Каролина погибли, сгорели вместе с родителями. Но не было никакого смысла понижать голос до шепота. В считанные часы всю округу заполонили журналисты, фотографы, телевизионщики, они приставали с вопросами ко всем, даже к школьникам. Во вторник все уже знали, что Антуана, Каролину и их маму убил их папа и он же потом поджег дом. Ночами детям снилось, будто их дом горит, а папочка делает с ними то же, что сделал отец Антуана и Каролины. Люк и Сесиль присаживались на край матрасов, которые лежали рядом на полу, потому что все боялись спать в одиночестве и теснились впятером в родительской спальне. Еще не зная, как объяснить, они целовали детей и баюкали, пытаясь хотя бы успокоить. Но оба чувствовали, что их слова утратили прежнюю волшебную силу. В души закралось сомнение, искоренить которое способно разве
В первый же вечер у них собрались все друзья, и так повторялось изо дня в день, целую неделю. Сидели до трех-четырех утра, пытаясь вместе пережить случившееся. Забывали поесть, много пили, курили, даже те, кто бросил. Эти посиделки не напоминали траурные бдения, наоборот, обстановка бывала даже оживленнее, чем когда-либо в их доме: удар оказался слишком силен и вверг всех в такую пучину сомнений и вопросов, что стало как-то не до скорби. Каждый как минимум раз в день заходил в жандармерию, кто по вызову, кто просто справиться о ходе следствия; об этом они и говорили ночи напролет, сравнивая сведения, выдвигая гипотезы.
Долина Жекс, километров в тридцать шириной, тянется вдоль подножия гор Юра до самого Женевского озера. Расположенная на французской территории, она, однако, представляет собой что-то вроде фешенебельного пригорода Женевы: в чистеньких, ухоженных городках обосновалась целая колония сотрудников международных организаций, которые работают в Швейцарии, получают зарплату в швейцарских франках и по большей части освобождены от уплаты налогов. Уровень жизни у всех примерно одинаковый. Живут они на бывших фермах, переоборудованных в комфортабельные виллы. Мужья ездят на работу на «мерседесах». Жены раскатывают на «вольво» по магазинам и по делам различных ассоциаций, в которых состоят. Дети учатся в школе Сен-Венсан, под сенью замка Вольтера, это частное и очень дорогое учебное заведение. Жан-Клод и Флоранс были заметными фигурами и пользовались уважением в этом сообществе, уровню соответствовали, и теперь все знакомые ломали голову: откуда деньги? И если Жан-Клод не тот, за кого себя выдавал, то кто же он?
Заместитель прокурора Республики, которому было передано дело Романа, заявил журналистам, что «здесь можно ожидать всего», а ознакомившись с выписками из банковских счетов, добавил, что мотивом преступления был «страх лжеврача перед разоблачением, а также внезапное прекращение еще не проясненных до конца махинаций, в которых он был одной из ключевых фигур, присваивая в течение многих лет крупные суммы». Это заявление, напечатанное в газетах, дало толчок разным домыслам и версиям. Заговорили о валюте, оружии, человеческих органах, наркотиках. Об обширной преступной сети, действующей в странах распавшегося социалистического лагеря. О русской мафии. Жан-Клод много разъезжал. В прошлом году он был в Ленинграде и привез в подарок своей крестнице Софи матрешек. Люк и Сесиль, на грани помешательства, спрашивали себя, не в этих ли игрушках спрятаны компрометирующие документы, микрофильм или микрочип — то, что тщетно искали убийцы в Превесене и Клерво. Ведь Люк — практически он один — все еще верил в происки врагов, потому что хотел верить. Пусть Жан-Клод был шпионом, пусть наживался, продавая научные или промышленные тайны, но он не мог убить свою семью. Кто-то убил их, кто-то сфабриковал улики, чтобы свалить преступления на него, кто-то даже ухитрился уничтожить все следы его прошлого.
«Простая случайность, превратность могут привести к безумию. Прости меня, Коринна, простите, друзья, простите, славные люди из административного совета школы Сен-Венсан, хоть вы и собирались меня побить».
Это был текст прощального письма, найденного в машине. Что за случайность, что за превратность? — ломали голову те самые «друзья», собравшись вечером у Ладмиралей. Кое-кто из них входил и в число «славных людей», членов административного совета школы, — из них-то жандармы всю душу вытрясли. Каждому пришлось во всех подробностях изложить свою версию конфликта, случившегося прошлой осенью в связи со сменой директора. Их слушали почти что с подозрением. Не это ли была та самая превратность, ставшая причиной трагедии? Члены совета пребывали в смятении: ну да, было дело, повздорили, может, кто в сердцах и пригрозил Жан-Клоду врезать, но ведь надо быть полным психом, чтобы вообразить, будто есть какая-то связь между той ссорой и кровавым убийством целой семьи! Конечно, соглашались жандармы, и все-таки какая-то связь непременно есть.
Что же касается Коринны — газетчикам запретили называть ее имя, и она фигурировала как «таинственная любовница», — ее показания прозвучали как гром среди ясного неба. В прошлую субботу Жан-Клод приехал к ней
1
Бернар Кушнер — врач, один из основателей организации «Врачи без границ»; во время описываемых событий был министром здравоохранения. (Здесь и далее прим. перев.)
В Ферне Коринну все знали, она жила там до того, как развелась с мужем и уехала в Париж. А вот о ее романе с Жан-Клодом не знал никто, кроме Люка и его жены, которые по этой причине Коринну не жаловали. Они считали ее вздорной бабенкой, способной наплести что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание. Но, поскольку вера в происки неведомых врагов день ото дня слабела, требовалась другая версия, и они ухватились за идею преступления на почве страсти. Люк вспоминал откровения Жан-Клода, глубокую депрессию, в которую друг погрузился после разрыва. Если связь возобновилась, нетрудно было понять, почему он потерял голову: метался между женой и любовницей, запутался во лжи, да еще переживал из-за своей болезни… Да-да, Жан-Клод признался ему и в этом: у него был рак, он лечился в Париже у профессора Шварценберга. Люк сообщил об этом жандармам, те проверили, и оказалось, что профессор Шварценберг знает о Жан-Клоде не больше Кушнера. Тогда запросили онкологические отделения всех больниц Франции, но медицинской карты Жан-Клода Романа нигде не обнаружилось.
Коринна потребовала через своего адвоката, чтобы газеты впредь не упоминали о любовнице монстра: пусть ее называют просто «подругой». Потом выяснилось, что она передала ему свои сбережения — 900 000 франков, чтобы он поместил их для нее в швейцарский банк, а он их попросту прикарманил. Таинственные махинации свелись к банальнейшей афере. Никто больше не заикался ни о шпионаже, ни о преступной сети. Следователи полагали, что он обманывал и других близких ему людей, а журналисты прозрачно намекали на причину их молчания: выгодное помещение капитала, которым он их соблазнял, было не вполне законным, возможно, этим и объяснялась настороженность влиятельных лиц Ферне? Люка эти инсинуации выводили из себя. Его, как «лучшего друга убийцы», постоянно осаждали парни в кожаных куртках: потрясая журналистскими удостоверениями, они совали ему под нос микрофоны и сулили золотые горы за возможность заглянуть в альбом с фотографиями. Он выгонял всех, оберегая память об умерших, — и в результате его подозревают в уклонении от налогов!
Новые шокирующие сведения поступили и от родных Флоранс. Семья Кроле жила в Анси, Ладмирали хорошо ее знали. Родители жены, оказывается, тоже доверили Жан-Клоду деньги — премиальные, полученные отцом перед выходом на пенсию, а после его смерти — миллион франков, вырученный от продажи дома. Мало того что эти деньги, заработанные трудом всей жизни, были безвозвратно потеряны, так еще и мучительное подозрение примешалось к их горю и усугубило его: старик Кроле умер, упав с лестницы, и в тот день он был в доме один на один с Жан-Клодом. Надо ли понимать, что тот убил еще и своего тестя?
Как же так, ломали голову люди, как мы могли столько времени жить рядом с этим человеком и ничего не заподозрить? Каждый мучительно пытался вспомнить, не закрадывалось ли раньше, хоть на мгновение, в его душу подозрение. Председатель административного совета школы теперь рассказывал всем, как искал и не нашел имя Жан-Клода в справочнике международных организаций. Люк и сам вспомнил, что была у него такая мысль несколько месяцев назад, когда он узнал от Флоранс, что его друг в свое время прошел по конкурсу в парижскую интернатуру пятым. Удивил не успех, а то, что он, Люк, не знал об этом. Странно, мог бы и сказать. Когда он пристал к Жан-Клоду с вопросами и попенял за скрытность, тот, пожав плечами, ответил, что не хотел делать из этого событие, и переменил тему. Поразительно, как умело он отводил разговор от себя. У него все так ловко получалось, что собеседники не сразу спохватывались, а потом вспоминали об этом с умилением: надо же, какой скромняга, не кичится, предпочитает говорить о чужих заслугах, не распространяясь о своих. У Люка, правда, то и дело возникало смутное чувство, что в скупых рассказах Жан-Клода о его карьере что-то не так. Он подумывал, не позвонить ли в ВОЗ, узнать, чем же, собственно, занимается там его друг. Но не стал, решил, это глупо. Теперь ему не давала покоя мысль, что, сделай он это, может, все бы обернулось иначе.