Изверг
Шрифт:
Хильдинг в больничке. Вонючий педофил Аксельссон, который после предупреждения сбежал в карцер и засел там, поджав хвост. Бекир, хотя нет, этот уже откинулся.
Сконе. И Драган. Блин, трубочку не с кем выкурить. Потом бугай этот. И русский. И другие психи.
Да, погорячился он. Зря бил так долго. Зря не перестал, когда Хильдинг отрубился.
На улице по-прежнему дождь. Уже которую неделю. Ни хрена не поймешь. Сперва несусветная жара неделю за неделей, даже член не вставал. Потом мокрота, да какая — никто носу не высунет на воздух. Никак им не угодишь, мать их так. Идиоты вонючие.
Он посмотрел в
Малосрочник обернулся. Четверо у бильярдного стола, русский, ворча, ходил вдоль бортика, натер мелом кий, забил несколько шаров и передал ход Яношу. Тот тоже ворчал, особенно громко, когда загнал в лузу черный и проиграл. Малосрочник никогда не любил бильярд, бабская игра — двигать длинными палками по зеленому столу. Он играл в карты. В мулле, иногда в покер. Но не сегодня. Не сейчас. Неохота. Сейчас там сидит Йохум со Сконе и Драганом, раздает да мухлюет. Все не то, все не так без Хильдинга-Задиринга.
Малосрочник решил выйти — один хрен, что там, что тут. Ему нужен свежий воздух, плевать, что дождь поливает. Он пошел к выходу. Подойдя к двери, заглянул в караулку. Трое вертухаев. Чем они только, мать их так, занимаются целыми днями? Просиживают дыры в штанах, да еще и бабки за это получают? Черт подери!
Он остановился у самого стекла. Не видел их. Но слышал. Разговаривают-то громко. Голоса вроде как возбужденные. Полных фраз он не ухватывал, слова разбегались во все стороны, невозможно собрать в более-менее осмысленное целое.
Несколько слов он разобрал. Сексуальный маньяк. Он слышал их много раз. Длительный срок. Он четко услышал: длительный срок. Потом уловил обрывок предложения: у Оскарссона в камере.
О чем они там базарят, черт побери? Еще один насильник? Здесь? Они что, ничего не поняли? Не видели разве, как удирал отсюда Аксельссон? Они ведь раздобыли его личный номер, и узнали приговор, и до смерти бы забили, если б кто-то его не предупредил.
Эти вертухаи никогда ни слова не говорили. Расхаживали себе взад-вперед по отделению, гремя связками ключей, и помалкивали в тряпочку. А теперь вон как разволновались. Наперебой тарахтят. Он услышал: герой. Услышал: убийца. И снова: сексуальный маньяк.
Мало тут одного засранца педофила! Нового приволокли! Черт бы их побрал!
Малосрочник с трудом стоял на месте. Внутри нарастало бешенство, он чувствовал, как побагровело лицо, как от злости перехватило горло.
Стулья шаркнули по полу. Они там встали. Малосрочник поспешно шагнул назад. Вертухаи вышли из караулки, продолжая разговор, один, как ненормальный, размахивал руками. Малосрочник уловил последние фразы, они стояли совсем рядом, и он отчетливо их слышал. Первый спросил, какого черта этому герою здесь делать. Второй сказал, что не знает, что заключенных с таким длительным сроком здесь еще не бывало. Снова первый: мол, опасность миновала, больше он нападать не станет, он свое дело сделал. Они вошли в отделение. Русский поднял взгляд от бильярдного стола, крикнул: вертухаи в отделении! Малосрочник двинул дальше, мимо караулки, стал выбирать дождевик. Нашел подходящий и пару сапог, малость великоваты, но сойдут. Вышел под проливной дождь, широким шагом направился к прогулочной тропинке. Злость, сдавившая
•
Он помочился в раковину. Не было у него желания звать охранника, чтобы тот проводил его в туалет, не было желания отвечать на любопытные вопросы о приговоре.
Десять лет.
Он даже не понимал, сколько это. Кристина Бьёрнссон навещала его накануне. Пришла после обеда, разбирала вместе с ним приговор, объясняла отдельные пункты. Она собиралась обжаловать приговор в Верховном суде. Хотела создать прецедент, испытать силу права на самооборону. Он ответил, что не хочет продолжать. Хватит. Неинтересно ему. Что случилось, то случилось. Он застрелил человека, отнявшего у него дочь. И ему этого достаточно. А тюрьма или нет — без разницы.
Десять лет.
Ему будет почти пятьдесят.
Он ополоснул руки, стал посередине камеры.
Осужденный сексуальный убийца совершил побег, втыкал Мари в промежность острые металлические предметы, онанировал на нее, искромсал ее. Отец убитой девочки помешал ему сделать это снова. За это его посадили в камеру, отрезав от реальной жизни, на десять лет, сейчас ему сорок, а выйдет он почти в пятьдесят. Он невольно рассмеялся. Пнул ногой раковину и хохотал, пока не закололо в груди.
Охранник, тот, что давал ему дополнительные поблажки, обеспокоенно постучал в дверь, открыл окошко:
— В чем дело?
— А что?
— Шуму многовато.
— Уже и смеяться нельзя?
— Можно.
— Ну и оставь меня в покое.
— Просто я не хочу, чтобы ты наделал глупостей.
— Я не собираюсь делать глупости.
— С таким приговором люди иной раз совершают ошибки.
— Слушай, я просто смеюсь, о'кей?
— Ладно. Я зайду через несколько минут. Собирайся.
— Собираться?
— Тебе нашли место.
Он сел на койку. Желтый, как моча, потолок, белые стены, грязный пол. Его увезут отсюда. Надо собираться. А что собирать-то? Целлофановый пакет с зубной щеткой, пастой и мылом? Он встал, открыл пакет, сложил туда туалетные принадлежности. Всё. Готово.
Охранник постучал. Открыл дверь. Молодой парень, не старше двадцати пяти. Волосы дыбом. В одной ноздре колечко. Он музыкант. Или хотел стать им. И часто говорил об этом. Словно думал, что Фредрику интересно знать. Словно показывал, что он не только охранник, но и человек, со своими мечтами. А это просто заработок, пока он ждет контракта на запись. Ждет уже несколько лет и готов ждать еще несколько. Пока не станет слишком стар. Лет до тридцати, примерно. Вот сейчас он вошел в камеру, положил руку Фредрику на плечо.
— Ты знаешь мое мнение.
— Извини, но твое мнение меня не интересует.
— С ума сойти. Сажать тебя — дичь какая-то, в голове не укладывается.
— Мне неинтересно.
— Мы все так считаем. И охранники, и зэки, мы все думаем одинаково. А я подобного согласия не припомню.
Фредрик протянул свой пакет:
— Я собрался.
— Понятно, в моих словах не больно-то много утешения.
— Я готов к выходу.
— Тебя должны были оправдать.