Кабахи

Мрелашвили Ладо

Присутствующие переглянулись с недоумением.

Никто не мог скрыть удивление.

— При чем тут это?

— При чем или ни при чем, сейчас станет ясно. Таким образом, в течение этих пяти лет вы не были, не считались колхозником, а превратились в служащего, работающего по найму, и государство вознаграждало ваш труд ежемесячно, выдавая вам соответствующую зарплату. А в уставе записано, что рабочие и служащие в сельских местностях имеют право пользоваться земельными участками размером не больше пятнадцати сотых гектара. Между тем вы, с семьей из двух человек, не принимающих трудового участия в жизни колхоза, имели в своем личном владении участок в пятьдесят шесть с половиной сотых

гектара и пользовались им по собственному усмотрению. А ведь вы первый, как председатель сельсовета, обязанный следить за соблюдением законности, должны были сократить свой участок до положенных пятнадцати сотых гектара

Реваз смотрел в упор на ошеломленного главу села и не видел, с какими изумленными лицами слушали все это препирательство остальные участники собрания. Один только раз он мельком уловил взгляд Тедо, которому стоило большого труда скрывать обуревавшую его радость.

Все тем же спокойным, размеренным тоном Реваз продолжал:

— В тысяча девятьсот сорок седьмом году, после пяти лет работы в сельсовете Напареули, вы вернулись в колхоз Чалиспири и стали по-прежнему его председателем. При этом вы были заново приняты в члены колхоза, из которого выбыли пять лет тому назад. Как вновь принятый член колхоза вы имели право на участок в двадцать пять сотых гектара. И сейчас, независимо от того, рядовой ли вы колхозник или председатель колхоза, вы вправе иметь в личном пользовании земельный участок в двадцать пять сотых гектара.

Нико печально смотрел через открытое окно на липу, тихо шелестевшую во дворе. Он понимал, что жар основательно разворошен и теперь его золой не засыпать. Упорствовать и защищаться было бы неразумием.

— Что ж, он прав, ничего не могу возразить, — взглянув на Эресто, сказал председатель. — Ведь уже сколько лет я пользуюсь этой землей — мне и в голову не приходило, что я нарушаю закон. И тогдашний председатель колхоза ничего мне не говорил. По правде сказать, не до того было в те времена. Очень уж были трудные годы, о себе никто не помнил, не то что о земле. День от ночи не отличали, не знали, когда и спать. А после я и вовсе об этом не задумывался, не докапывался, как и что… Считал, что сколько мне полагается, столько и есть, не больше. Ну, а раз не полагается — что ж, забирайте излишки, отрезайте. Каких ребят потеряли на войне, не парни, а львы, — неужели не сумею с потерей клочка земли примириться? Да эта земля уже поглотила и глодала много таких, как я, и еще кто знает скольких сгложет!

— А у этой несчастной старухи, ты думал, земля такая беззубая, что никого сглодать не сумеет. По-твоему, надо было ей хозяина переменить, чтобы зубы поострее стали?

— Эх, сынок, раз в жизни и поп на аллилуйе споткнется! Что тут поделаешь — так у меня в памяти издавна засело, что у Сабеды земельные излишки. Не повесишь же меня за это? Конь о четырех ногах и то спотыкается. Вон она, земля, перед вами — берите, хоть в том конце, хоть в этом шатер раскидывайте!

«Лежачего не бьют», — вспомнил Реваз. Он отвел тяжелый, пронзительный взор от сидящего перед ним противника и вернулся к своему блокноту.

2

На балконе стоял человек и, перегнувшись через перила, смотрел во двор. Пожав плечами, он повернулся и без единого слова ушел в комнату. Давно уже он не видел под пантой такого людного сборища.

Махаре изумился:

— Что это дядя Гигла стал такой смирный?

— Видно, еще не собирается на боковую.

— Рано еще, какое время спать! — Эрмана подтянул спущенный носок и повернулся, осклабившись, к Шакрии: — Что, Надувной, поддали тебе жару?

— Мне поддали? Да ты видел, что я со слюнявый сделал? Попотел у меня молодчик, как от аспирина!

— Хо-хо-хо-хо!

А они что с тобой сделали?

Ребята были счастливы. Всего час или полтора тому назад они кончили играть в футбол, а потом ходили на речку, чтобы смыть пот с разгоряченных тел. Волосы у них не успели еще просохнуть после купанья. Сегодня впервые играли они по всем правилам: на поле вышли две команды в полном составе.

Никому не было известно, о чем вчера вечером совещался целый час Шавлего с секретарем комитета комсомола. Но сегодня Эрмана привел своих ребят играть матч с командой Шакрии. Ах, какое огромное удовольствие получили и те и другие! Правда, «актив» проиграл со счетом восемь — десять, но Эрмана не огорчался и не терял надежды на скорый реванш: ребята каждый день на работе, устают — легко ли с отъевшимися лежебоками состязаться! Шакрия сиял от удовольствия, блаженно ухмылялся, показывая редкие зубы, и предлагал Эрмане биться об заклад: дескать, если хочешь, будем целый день камни ломать, а у вас все равно выиграем. Эрмана недоверчиво усмехался. Шота, вратарь, насупясь и напружив шею, ворчал: судья вам подсуживал, засчитал лишний мяч, а он над воротами пролетел — я прыгнул, но не достал рукой.

— Надо устроить настоящие ворота. Давайте, ребята, поставим боковые столбы и прибьем сверху планку на такой высоте, как полагается. Дело-то нетрудное! Тогда не о чем будет спорить, и Фируза мошенничать больше не сможет.

— Непременно надо Фирузу куснуть!

— А то неправда! — вдруг повернулся к Эрмане Дата. — Смотри сюда. Видишь срубленный куст? А вот тут лежит камень, ворота им отмечены. Так вот, смотрю я и вижу — камень все дальше от куста отодвигается. Измерил, а в воротах семь шагов вместо десяти. Ну, думаю, тут дело нечисто! Хотел было дать Фирузе в ухо, да не смог дотянуться; махнул рукой и передвинул камень на свое место.

— Правда это, Фируза?

— Вздор! Вранье! Какой там камень — просто не умеют бить по воротам, а валят на меня!

Шакрия рассердился.

— Человек с башню вышиной: утром толкни — к вечеру только на землю упадет, на что ему еще ворота суживать?

Хохот вырвался волной за ворота и заглох в полях по ту сторону Берхевы.

Эрмана сгорал от любопытства:

— Что тебе сказали в сельсовете, Надувной?

— Грозили тюрьмой.

— Ого!

— Вы, говорит, заведующего складом взяли на испуг и силой бутсы и мяч у него отняли.

— Ишь, слюнявый! Посмотрите-ка на него!

— Напустились на меня оба председателя, да еще с секретарем в придачу, как собаки на медведя — то с одной стороны подступят, то с другой. Но из меня ничего не вытянешь — все равно как вон из нее. — Шакрия ударил ладонью по земле. — Они все твердят: говори, да и только, куда форму спрятали? А я отвечаю: если кому и известно что-нибудь об этой вашей форме, так разве что тому человеку. Почему, говорят, ты ее со склада взял и унес? Что ж, говорю, так мне сказали; попроси меня унести вот хотя бы эту красную скатерть да еще и ваши новые сапоги в придачу — я удружу, не поленюсь. Ух и почернел же он тут с лица — что твой караджальский баклажан. Завтра, говорит, вызовем следователя и арестуем обоих. Отвечаю — что ж, попробуйте!

— Я знаю, отчего у них живот болит.

— Отчего, Coco? Ну-ка, давай информацию.

— Сегодня Реваз привез землеустроителя из Телави, и какие у кого были земельные излишки, все начисто отобрали.

— Хо-хо-хо, так вот где собака зарыта! Пусть теперь попляшут все Баламцарашвили!

— Не беспокойся; Шалико, и у твоего отца утянули со стола жирный кусочек!

— Что там у моего отца утягивать! Был один участок лишний- так он сам сдал его колхозу, — написал заявление и отнес дяде Нико.