Кабахи
Шрифт:
— Ну ты, дикарь! Накатило на тебя, да?
Конь мотнул головой и зло покосился блестящим глазом на человека. Звякнуло колечко на ремешке сбруи, и послышался лязг крепкие, крупные зубы грызли железную уздечку.
Реваз рассмеялся. «Усмирю тебя, шальной», — пропел он вполголоса и направился к большому ореху, раскинувшему ветви вблизи источника.
Усевшись на краю бассейна, он смотрел на черный блестящий резиновый шланг, ходивший ходуном от бившейся в нем струи.
Бурый бочонок был похож на младенца-дэва, разлегшегося животом вверх
Терпеливо дожидаясь, пока бочонок наполнится, Реваз прислушивался к глухому шуму воды, вливающейся в его пустую утробу.
Тенистый сад по ту сторону раскаленного, сверкающего на солнце русла Берхевы был обнесен высокой изгородью из сухих колючих кустов держидерева. Среди невысоких яблонь и груш, росших в саду, возвышался древний каштан, похожий на Гулливера, окруженного войском лилипутов. В серой стене высокого каменного дома, просвечивавшей сквозь зелень сада, вровень с нижними ветвями каштана, виднелось распахнутое окно, задернутое тонкой белой занавесью. Конец легкого кисейного полотнища свешивался из окна наружу и надувался как парус при каждом порыве налетающего ветерка.
Вот из окна высунулась чья-то рука — она втащила занавесь внутрь комнаты и опустила ее за подоконником.
Вода в бассейне застоялась, приток был мал, и она едва достигала до половины резервуара. От бассейна тянуло прелью, соломенно-желтые отблески играли на воде под солнечными лучами. Сквозь прозрачную водяную толщу виднелось давно не чищенное, заваленное камешками дно и зеленые, поросшие мохом стены. На поверхности воды лежала, распластавшись всеми четырьмя лапами, лягушка. Приглядевшись, можно было заметить, как раздувается и опадает ее чуть приподнятая над водой белесая шея.
Застывший, бессмысленный взгляд выпученных лягушечьих глаз рассмешил Реваза. Он бросил в лягушку камешком, но та не обратила никакого внимания на это заигрывание и продолжала невозмутимо лежать, слегка покачиваясь на волнах, разбежавшихся кругами от того места, куда упал камень.
Лишь пятый «снаряд» попал в цель, и квакушка, мгновенно встрепенувшись, устремилась быстрым «брассом» на дно.
Все глуше шумела вода в наполнявшемся бочонке. Слышно было, как хлещет себя по бокам лошадь, отмахиваясь от мух.
По мосту промчалась грузовая машина, чуть не задев идущую навстречу девушку с кувшином. Шофер, высунув из кабины черную, вихрастую голову, весело осклабился. Девушка шарахнулась в сторону, ударилась о перила моста и, прижав к груди кувшин, проводила машину испуганным взглядом.
Побледнев, Реваз вскочил с места и кинулся к девушке. Убедившись, что она цела и невредима, он облегченно вздохнул и грозно посмотрел в ту сторону, куда умчался грузовик.
— Зачем ты переходишь через мост, когда идет машина? Не можешь переждать?
Тамара поставила кувшин на край бассейна.
— Я посторонилась, но он нарочно провел машину на волосок от меня.
— И чего ты выбежала по воду в этот жаркий полдень,
Девушка смиренно глядела на Реваза, и растерянная боязливая улыбка не сходила с ее лица.
— Я вышла, потому что увидела тебя из окна.
— Давно ты стала бояться вечерней прохлады?
— О чем ты?
— Почему позавчера не пришла к каштану?
Девушка опустила голову и стала водить пальцем по очертаниям цветка, нарисованного красной краской на кувшине.
— Не могла я прийти, Реваз.
— Нездоровилось тебе, что ли?
Девушка молчала и не сводила глаз с кувшина.
— Я до часа торчал там, все ждал тебя.
Тамара подняла на него умоляющий, печальный взгляд:
— Не сердись на меня, Реваз… Не обижайся! Я больше туда не приду… Мне нельзя…
Реваз вздрогнул, колени его подогнулись, и он медленно опустился на цементированный край бассейна.
— Что, что? Больше не придешь? Ты это серьезно или в шутку, Тамара?
— Серьезно, Реваз. Отец запретил мне видеться с тобой. — Девушка едва сдерживалась, в голосе у нее звучали слезы. — Он все знает, Реваз. Не знаю откуда, но знает. И он ужасно сердит на тебя. Грозился даже срубить каштан. Правда, потом передумал, но зато не позволяет мне после заката солнца выходить в сад. Вчера он кричал на тетю — понимаешь? Никто никогда не слышал от него громкого слова, а вчера он кричал.
— Та-ак, — протянул Реваз, облегченно вздохнув. — Значит, вот оно в чем дело! Как же он у тебя все секреты выведал? Ты ведь обещала мне, что до времени ничего ему не скажешь? Что же тебя потянуло признаться?
— Я ничего отцу не рассказывала, Реваз. Это не я… Не понимаю, откуда он узнал.
— Может, тетка твоя проболталась?
На дороге показалась Марта Цалкурашвили. Она свернула к источнику.
Тамара вся сжалась.
Легко и смело несла Марта свое большое, статное тело, шла, чуть покачивая крутыми бедрами. Белый треугольник пышной груди светился в вырезе платья, слегка опаленное солнцем лицо отливало светло-коричневым загаром. Она поставила на землю корзину, висевшую у нее на руке, и накинулась на бригадира:
— Что стоишь выпучив глаза, точно осоловел? Родник ведь не тебе одному принадлежит! Дай девушке наполнить кувшин и уйти домой! Лошадь поставил на самом припеке, а арбу в воде купаешь!
Тут только заметил Реваз, что бочонок уже наполнился и что вода, переливаясь через край, с шумом стекает на землю.
Он не спеша подошел к источнику и сдернул с трубы надетый на нее кончик резинового шланга.
— Только что наполнилось. Подумаешь — велика беда! Не бойся, не умрешь от жажды!
— За меня не беспокойся, я и в пустыне жары не испугаюсь. Дай вот девочке наполнить свою посудину, и пусть идет домой. Подставляй кувшин, дочка, а то, если будешь дожидаться этого молодца, он до вечера заставит тебя здесь проволыниться.