Кабахи
Шрифт:
— Помнишь, Надувной, в школьные годы во время летних каникул мы почти изо дня в день работали в колхозе. Ты тогда был у нас звеньевым. И сколько бы ты ни поработал, при обмере к концу лета у тебя получалось больше всех.
— А как же — на то я и был у вас «хозяином». Я уже тогда готовился в начальники, да только вот ты меня опередил.
— Кто над кем начальник, это тут совершенно ни при чем. Нужно быть честным. Я чужого никогда не присваивал.
— И я тоже. То, что было ваше, вам и оставалось. А себе я немножко приписывал, — что тут такого?
— Только вперед надо выходить не хитростью, а по-честному, по заслугам. Помнишь, как однажды отец Нодара четыре раза обмерял обработанный тобой участок? Смерит, сядет подсчитать и диву дается, соображает: «Этот участок и весь-то не настолько велик, почему же получается так много в одной только промотыженной части?» А мы с Coco сидим тут же, под кустом боярышника, и покатываемся со смеху. Ведь ни разу он, бедняга, не заметил, как ты чуть ли не три метра рулетки прятал у себя в кулаке!
— Он и сам был хитрюга хоть куда. С тех пор как он стал бригадиром, я у него в руках ни лопаты, ни серпа, ни садового ножа не видал.
— Ну-ка, ребята, поднажмем еще немножко и сядем отдыхать. Вон как уже солнце низко! Скоро и прохладой потянет. Вот увидите — сегодня закончим этот участок. Пусть придет дядя Нико и посмотрит своими глазами. Нет, почему это он, спрашивается, не хочет принимать нас в колхоз? Кто скажет, что мы плохие ребята? Чем мы хуже других? — Шавлего обернулся, скрестил ноги и оперся на длинную рукоятку своей мотыги. — Подсобить?
— Не надо, сейчас догоним. А потом давай мотыжить вровень, а то ведь у тебя мотыга как грабли, до чего достанет краем, все к себе гребет.
— Это я увлекся работой и не заметил, как ушел вперед. Ну, так я подожду вас. — Шавлего присел около саженца, разрыл бугорок пальцами и размял землю вокруг корней молодого растения. — Почва раскалена, боюсь, как бы не повредить основание.
— Не бойся! — успокоил его Эрмана. — Лоза вынослива. Когда подрежешь корешки, не закладывай вниз верхнюю, нагретую солнцем землю. Засыпь корень взятой снизу прохладной землей, а сверху прикрой горячей. И все будет в порядке.
Оставшиеся сзади ребята пододвигались, взмахивая мотыгами. Девушки то и дело снимали косынки, вытирали лицо, обмахивались и снова присаживались около, бугорков, насыпанных у подножия саженцев.
— Не лучше было бы и корешки нам самим подрезать? Тогда девушки занялись бы чем-нибудь еще. Зачем мы их мучаем?
— Ты думаешь, мы сумели бы тогда столько прополоть, Шакрия? Нет, на подрезку уходило бы много времени, да и могли бы напортить. Что там ни говори, а виноградная лоза требует аккуратного ухода, особенно молодые посадки. Подрезка корешков не мужское дело, мужская рука слишком груба. Женщины куда осторожней, и рука у них легкая, ласковая.
Шакрия расхохотался:
— Как это я раньше не знал? У тебя, наверно, диссертация уже готова на тему о ласковости девушек. Как Ламара, согласна, чтобы ты ее имя там упомянул?
— Ну ты, Надувной,
В конце ряда, среди девушек, поднялась одна, в пестром платье, и затенила глаза ладонью.
— Эй, вы там, бросьте сплетничать и занимайтесь делом! Прополощите себе хорошенько рот, прежде чем имя Элико поминать!
— Ох-хо-хо! Ну, смотри, Надувной, не дразни меня, а то сорвется что-нибудь с языка, и твоя княгиня так меня отделает, что только держись.
— Да, уж за словом в карман не полезет! Изругает тебя — в Алазани не отмоешься!
— Почему дядя Нико хотел отказать мне в приеме? Какую он причину привел?
— Да никакой — просто сослался на твое отсутствие.
— А народ что сказал?
— Известно что — люди, мол, нам нужны, примем, отказывать не будем. Реваз особенно за тебя выступал — он хоть немного колючий, но парень что надо.
— А вас почему не хотели принимать — вы-то ведь там были!
— На Coco дядя Нико сердит за то, что тот на сенокос в горы не поехал. А обо мне он вообще слышать не хочет: говорит, что как из овсяницы не сделаешь свирели, так из меня человека не выйдет.
— Слушай, Шакрия, зачем тебе было подавать заявление — разве ты и так не член колхоза? Ты только работай, а трудодни тебе насчитают, отказа не будет.
— Когда человек начинает какое-нибудь дело с самого начала, то обычно откуда-то и охота берется. А когда знаешь, что только продолжаешь начатое, иной раз и совсем неинтересно становится. А кроме того, надо крепко стоять на ногах, чтобы никто и не пробовал щелчком тебя свалить. А дядю Нико я хочу в гроб вогнать, замучить, крови его напиться!
— Этот парень и впрямь хевсурской породы! Чем тебе не угодил дядя Нико?
— Пока что это я ему чем-то не угодил. Слыхали, какая слава была когда-то у Чалиспири? Такой молодежи, как у нас, нигде не было, — не только в нашем, но и в других районах. Ну ладно, скажем, те люди ушли, и многие не вернулись. Но разве мы, теперешние, хуже прежних? И мы бы себя показали, да только развернуться не дают. А почему? Какого дьявола дядя Нико нас так боится? За председательское место мы с ним драться не собираемся, мы только хотим ни от кого не отставать, быть со всеми наравне. Почему курдгелаурские должны обыгрывать нас в футбол? Чем они лучше нас? Или хотя бы ребята из Шромы…
— Чем они лучше, спрашиваешь? Тем, что у них умные руководители, которые во всем помогают молодежи и создают ей условия. Курдгелаурский председатель даже тренера для своих ребят взял, — сказал подошедший тем временем Coco. Опершись на мотыгу, он переводил дух.
Эрмана бросил свою мотыгу на землю и сел на ее рукоятку.
— Давайте закурим.
— Можно и закурить.
— А наш, вместо того чтобы нам помочь, во всем нас стесняет. Мы Подлески расчистили, а он загнал туда плуг и все распахал, чтобы мы в мяч не играли!