Кабахи

Мрелашвили Ладо

Марта улыбнулась при этом столь лестном сравнении и принесла вилки.

Оба ели молча, с большой охотой.

Удивительно вкусен был салат из свежих помидоров, с луком и зеленью.

— Пересолила помидоры, хозяйка! Может, в доме хоть воды кувшинчик найдется?

Невестка Миха встала и принесла воды. Потом решила, что молчание стало уже неловким, и спросила просто:

— Где ты был? Как сюда забрел?

— Бродил по горам, охотился в Черном лесу.

— Давно уж слышу это название и удивляюсь — лес бывает зеленый, что еще за черный лес?

— Верно, лес

зелен, но такой лес, как этот, редко увидишь. Деревья в нем огромные, сплелись вверху ветвями; войдешь в чащу — почудится, что ночь наступила. Оттого, верно, он так и прозывается. Черный он как вон та бутылка.

Марта глянула в ту сторону, куда показывал охотник, и убедилась, что второпях не сумела хорошенько замаскировать газетой бутылки, стоявшие под окном.

— Ох, совсем забыла! — сказала она, встала и принесла бутылку.

Како налил себе и хозяйке.

Марта сначала отказывалась, но потом соблазнилась и осушила стаканчик.

Так они попивали понемножку стакан за стаканом. Настроение у хозяйки заметно улучшилось.

— Ничего не убил? — спросила она гостя.

— Ничего. Неудачный выдался день.

— Промахнулся или не встретил дичи?

Охотник самоуверенно улыбнулся:

— Пока еще ружье и глаз Како не знали промаха!

— Значит, дичи не выследил?

— Только одну маленькую косулю.

— Что ж она — близко не подпустила?

— Ну, как нет! Не дальше было до нее, чем отсюда до этой вареной курицы на полке. Да только очень уж маленькая была, детеныш, и я не стал стрелять.

Марта нахмурилась, подумала: «Видно, подглядывал снаружи». Потом прислушалась к шуму дождя за окном, в огороде, посмотрела, что-то решив про себя, с улыбкой на гостя и встала.

Курица с чесноком, орошаемая добрым вином, распалила аппетит гостя и хозяйки. Короткие поначалу тосты стали длинней, и тут только Марта вспомнила, что не раз охотник при встрече провожал ее долгим, жадным взглядом, с откровенным, бесстыдным вожделением лаская глазами ее высокую грудь и крутые бедра.

За первой бутылкой последовала вторая, и взгляд Марты затуманился, подернулся влагой. В памяти вспыли воспоминания — близкие и далекие, уже потускневшие. Эх, да что говорить — Марта и сама давно уже не выпускает Како из виду, украдкой следит за одинокой жизнью невесть откуда забредшего в Чалиспири охотника. Поглядите на него — чем он хуже других? Может, даже и лучше многих и многих. Высокий, широкоплечий, крепкий, с длинными, сильными руками и быстрыми ногами. Правда, одна щека рассечена, лиловый шрам, след старой раны, протянулся, как червь, от виска до подбородка… Но это даже, пожалуй, ему к лицу. Удивительно, а ведь раньше Марта, завидев его, всякий раз отворачивалась… Вот только похоже, что человек он безалаберный, беспутный. Но будь у него дом, семья, любимая жена, кто знает…

— За твое здоровье, хозяйка! Видно, и теща и тесть меня любят. Только ты одна встретила Како с хмурым лицом и даже не впустила его собаку обогреться!

Марта поблагодарила за здравицу.

Растекаясь по жилам, вино наполнило все тело сладкой, удивительно сладкой истомой.

Марта встала,

бросила на гостя многозначительный взгляд, улыбнулась непонятной улыбкой и пошла к двери.

Полоса света, вырвавшись через открытую дверь, легла поперек галереи.

Собака, стоявшая у самого порога, уперла в пол задние лапы, напрягла шею, отряхнулась и, вбежав в комнату, разлеглась перед камином.

В испуге метнулась в сторону кошка и вскочила на шкаф.

Марта сгребла со стола обглоданные кости и бросила их четвероногому гостю.

А когда она вернулась к столу, захмелевший Како потянулся к ней, обвил рукой ее талию.

Марта ничего не сказала — только молча, лениво сняла тяжелую мужскую руку со своих бедер. Тогда охотник встал и обхватил ее, стиснул длинными своими руками.

Женщина казалась ему сильной, как медведь, мягкой как куница, желанной, как олень.

Сопротивление было упорным, желание — неимоверным.

И когда распаленный страстью охотник дотянулся губами до полных, мягких, горячих губ хозяйки, та, обмякнув в его объятиях, опустилась, без сил на стоявшую рядом тахту.

4

Старик лежал на постели ничком. Одеяло стояло горбом у него на спине. Он лежал не шевелясь и щурил бесцветные глаза.

Со словами приветствия Шавлего сел на низенькую скамейку.

Доктор повернулся на своем трехногом стуле так, чтобы видеть и гостя и больного.

С минуту Шавлего молча смотрел на старика. Потом спросил, ел ли он сегодня что-нибудь.

Старик улыбнулся:

— Ну кто бы мне дал голодать до этого времени?

На спине у него, под одеялом, что-то звякнуло.

— Еще не время, лежи смирно. Они сами должны отвалиться.

Шавлего поставил на табурет возле постели корзинку, которую принес с собой.

— Это тебе гостинец от твоего друга-приятеля.

— По-моему, хватит, Сандро!

— Постой, не шевелись. Я сам сниму.

Доктор отвернул одеяло и сдернул одну за другой банки, торчавшие на спине у Фомы.

— От какого друга-приятеля, дружок? — с удовольствием перевернувшись на другой бок, спросил старик.

— От дедушки Годердзи.

— Когда он приехал?

— А он не приезжал. Это мама тебе от него посылает.

Шавлего достал из корзинки вареную курицу, свежеиспеченные шоти, помидоры, кастрюльку с зеленым лобио. Он покрыл табурет газетой и разложил еду. А когда из корзинки высунулось горлышко трехлитрового штофа, в глазах у старого пасечника блеснули медово-золотистые искорки.

— Где достал?

— А это тебе Сабеда прислала.

— Цинандальские и напареульские подвалы могут опустеть, но марани у Сабеды — никогда!

Доктор согласился.

— Как она, Сабеда? Ведь чудом спаслась, бедняжка!

— Да, чудом.

— Она все там, у Русудан?

— Все там же.

— Хорошая девушка Русудан, добрая душа. Говорят, Нико дом Сабеде отстраивает, — правда это?

— Правда.

— Ну, то-то. Значит, есть все-таки на свете справедливость. И как это вино у нее уцелело — удивительно! Марани-то, говорят, был затоплен?