Кабахи
Шрифт:
— Тебе известно, где ты находишься? Здесь райком. С хулиганами мы обращаемся так, как они заслуживают. Что ты на меня волком смотришь? Я охотник и много разных зверей встречал в горах!
— Значит, у нас с вами одно ремесло. Только я встречал зверей и в долине, на берегу Алазани.
Заведующий учетным сектором побледнел, опять вытащил платок, растерянно отер пот со лба и наконец проговорил упавшим голосом:
— Жалуйся на меня кому хочешь. Я отказываюсь тебя принять.
Шавлего посмотрел на пылающие уши хозяина кабинета
— Хорошо, не буду вас беспокоить. Извините, что отнял драгоценное время. Я пойду к секретарю райкома.
В дверях он обернулся:
— Мы, наверное, еще встретимся.
В приемной секретаря райкома ему пришлось немного подождать: Луарсаб Соломонович совещался со вторым секретарем. Шавлего стоял у окна и смотрел на исполинскую липу, возвышавшуюся во дворе на другой стороне улицы. Он почувствовал на себе любопытный взгляд девушки-секретаря и оглянулся — девушка быстро опустила глаза, уткнулась в книжку.
Вскоре второй секретарь ушел к себе.
Люди, ожидавшие в приемной, устремились к дверям кабинета. Двое или трое потребовали соблюдения очереди. Кто-то решительно заявил, что никого раньше себя не пропустит.
Зазвонил электрический звонок.
Секретарша вскочила, исчезла за дверью, обитой кожей, и сейчас же вернулась.
— Тише! Вы не на Караджальском базаре. Этого товарища секретарь райкома вызвал сам и ждет его с утра.
Ожидающие послушно, хоть и ворча вполголоса, отхлынули от дверей кабинета.
Шавлего удивленно взглянул на девушку.
— Это меня вызывали?
— Проходите, — сказала девушка дружелюбно.
Шавлего пожал плечами и вошел в кабинет.
Секретарь райкома вежливо приподнялся, протянул ему руку через стол.
— Садитесь.
Шавлего сел.
Секретарь райкома потянулся за бутылкой боржомской воды, налил себе и предложил посетителю:
— Не желаете?
Шавлего поблагодарил и отказался. С минуту он смотрел, как узкие губы секретаря райкома втягивали воду, насыщенную пузырьками газа.
Наконец тот отставил стакан и воздал хвалу напитку.
— Не думаю, чтобы еще где-нибудь в мире нашлась такая замечательная вода. Трудно было бы без нее в такое вот жаркое лето. А вы почему не пьете? Впрочем, вам, по-моему, не то что летний зной, но и жар доменной печи будет нипочем. Чем могу служить?
Шавлего молча смотрел на вялые черты секретаря райкома, на его усталые, ничего не выражающие линяло-голубые глаза. Тон показался ему неискренним, голос — слащавым.
— Я из Чалиспири, имя мое — Шавлего Тедоевич Шамрелашвили. Я окончил аспирантуру и вернулся в родное село, чтобы работать в колхозе. В Тбилиси я снялся с партийного учета. Хочу узнать, пересланы ли оттуда мои документы. Вот справка о снятии с учета.
— С какого года вы в партии?
— С двадцать четвертого июня тысяча девятьсот сорок первого года.
На губах Луарсаба Соломоновича мелькнуло некое подобие улыбки.
— У вас уже
Шавлего молча рассматривал частую сетку мелких морщин под припухшими веками секретаря райкома.
— Что это вы так глядите?
— Так просто… Я уже заходил к заведующему учетным сектором. Он направил меня к вам.
— Уже заходили? Я не знал. Почему же он вас направил ко мне?
— Очевидно, ввиду перегруженности неотложными делами.
— Это не объяснение. Может, дадите какое-либо другое?
Шавлего понял, что, пока он дожидался в приемной, заведующий учетным сектором успел связаться с секретарем по телефону. Он нахмурился и заговорил еще суше:
— Разве недостаточно названной мною причины?
— Для вас — может быть. Но мне она почему-то кажется недостаточной. Ну-ка, наберитесь смелости и расскажите все откровенно.
Шавлего улыбнулся:
— Набраться смелости? Почему вы думаете, что я ее когда-либо терял?
— Знаю из достоверных источников. Вы потеряли не только смелость, но и всяческое понятие о коммунистической морали.
— Могу я полюбопытствовать: что именно вы подразумеваете под коммунистической моралью?
— Каждый честный коммунист знает, что означают эти слова. Ну, что вы на меня смотрите? Думаете, если я впервые вас вижу, так ничего о вас и не знаю? Ошибаетесь! Мне известны в подробностях все ваши дела и поступки с того дня, как вы появились в Чалиспири. Плохие это дела: драки и избиения, запугивание людей, хищение колхозного имущества, непрошеное вмешательство в вопросы, не имеющие к вам отношения, оскорбление должностных лиц…
— Продолжайте, продолжайте, я не так невежлив, чтобы прерывать вас на полуслове.
— Вам мало всего этого? Вы отрицаете какое-нибудь из этих обвинений?
— Все вместе и каждое в отдельности. Вы очень плохо информированы, товарищ.
— Отвезли вы какой-то старухе лесоматериалы, заготовленные для строительства клуба?
— Отвез.
— Взяли силой со склада спортивную форму?
— Взял.
— Избили на Алазани пятерых подвернувшихся вам под руку людей?
— Только четверых.
— Все равно. Количество не играет роли.
— Пусть так.
— Оскорбили заведующего учетным сектором в его кабинете?
— Вот это неправда.
— Хорошо, допустим, что это не так. А об остальном что бы скажете?
— То же, что сказал.
— Значит, вы не чувствуете за собой вины?
— Конечно, нет. Я не жалею ни об одном из своих поступков.
— Порядочный человек всегда сожалеет о своих проступках.
— Только бесхребетные люди вечно сомневаются, правильно или неправильно они действовали. Надо поступать так, чтобы потом не пришлось каяться, а если совершаешь недостойный поступок, так нужно быть готовым и отвечать за него.