Кабахи
Шрифт:
— Что ты, дедушка!
— Ну да. Зерно спрятали у Хатилеции — доставили туда на конной арбе. А утром нагрянула ревизионная комиссия и обнаружила четыре мешка семенного зерна…
— Неужели правда, дедушка?
— Шакрию взяли дома, а Реваза арестовали в поле.
Шавлего стоял ошеломленный, не веря своим ушам.
— Шакрия-то с детства был непутевый парень, но вот Реваз… Насчет Реваза я бы никогда ничего такого не подумал… Черт бы их побрал! — Старик повысил голос: — Каждого вора и расхитителя я бы своими руками стер в порошок! Ну кто бы этого стервеца заподозрил в воровстве, ведь человек распинался
Шавлего стоял, словно окаменев, и никак не мог прийти в себя. Что-то вдруг оборвалось в нем. Он испытывал острую боль — как если бы невидимая рука внезапно стиснула его сердце. Губы его искривились в горькой улыбке, между бровями пролегли глубокие складки. Пальцы машинально теребили пряжку на поясе. Наконец он нащупал карман, вытащил платок и отер пот со лба.
«Шакрия, пожалуй, способен выкинуть что-нибудь в этом роде, но Реваз… Чтобы Реваз украл семенное зерно? Нет, не может быть. Реваз не способен на это, он скорее поджег бы собственный дом… Но тогда что же?.. Нет, тут какой-то подвох! Может, совсем не так было дело?.. А что, если тут замешана рука дяди Нико? Ведь он с Ревазом давно не в ладах… Да, да, наверно, все это подстроено… Недаром он перебросил Реваза на полеводство!.. И председатель ревизионной комиссии — его племянник… А-а! Ну нет, почтенные предводители, отцы села! Это у вас не выйдет! Посмотрим еще, кто настоящие воры и расхитители!»
Шавлего осторожно отстранил мать, прижимавшуюся к его груди.
— Лошадь! — прогремел его голос. — Где наша лошадь, дедушка?
— На заднем дворе. Зачем тебе лошадь, мальчик?
— Тамаз! Принеси седло!
Мальчуган выскочил откуда-то из темноты и сломя голову побежал к липе.
— Ты коня выводи, а седло здесь, наготове!
Прежде чем растерявшиеся милиционеры успели что-либо сообразить, Шавлего привел лошадь и надел на нее седло.
— Куда это ты, куда? — встревоженно спрашивали блюстители порядка.
Шавлего затянул подпруги.
— Устала она, дедушка? — Зажав в руке храп приплясывающего жеребца, Шавлего сунул ему в пасть удила.
— С чего бы ей устать — я ехал на арбе, а она шла следом на привязи. Куда ты, парень?
Шавлего одним прыжком вскочил на разбежавшегося жеребца.
— Туда, где зарыта собака. Не бойся за меня, дедушка!
Милицейские заволновались.
— Бежать вздумал? Куда? Знаешь ведь — не уйдешь!
Шавлего поднял коня на дыбы, круто повернул его и бросил прямо на устремившихся за ним милицейских.
— Убирайтесь отсюда, а то разнесу — костей ваших не соберут!
Милицейские в испуге отшатнулись. Жеребец ударил грудью переднего и отшвырнул его в сторону. Второй изловчился, отскочил вбок и спрятался за Годердзи.
Шавлего вновь повернул лошадь и вскачь пронесся через двор.
«Мой кабахи только начинается!» — подумал он и хлестнул лошадь нагайкой.
С треском брызнули камешки из-под лошадиных копыт, и горячий жеребец, высекая подковами искры, вылетел на широкое шоссе.
Книга вторая
Глава
1
Пестрая толпа бурлила во дворе храма и за его оградой.
Обессиленные лучи закатного солнца косо скользили по шалашам из хвороста и по рядам распряженных арб.
Дым костров стлался по земле под ветерком, усилившимся к вечеру. Жужжанье зурны смешивалось с визгливым пением гармоники, им вторила глуховатая дробь барабана.
Праздничное гулянье было в разгаре. Охмелевшие танцоры, вскрикивая не в лад, неуклюже топтались в уже расстроившемся плясовом кругу.
Перед палатками;. торгующими хинкали, гуляки, пошатываясь, целовались, клялись друг другу в дружбе.
То там, то здесь коротко раздавался предсмертный хрип закалываемого барана. Струя горячей крови, брызнув из-под кинжала, обагряла прохладную землю. Тут же, подвешенные над огнем, клокотали огромные котлы.
Не смолкало однообразное бормотанье пандури.
Женщины, охмелевшие от шипучего мачари, кружили, словно язычницы древних времен, около кипящих котлов и истошными голосами славили алавердскую святыню.
Старухи, припадая лбом к траве, ползли в молитвенном экстазе на коленях вдоль стены, вокруг храма. За ними следовали, ухватив за рога упирающихся курчавых ягнят, безмолвные старики.
Одну за другой целовали холодные плиты стен послушницы — «рабыни» храма в белых головных повязках.
За купой кипарисов, образовав огромное кольцо, стеной стояли люди. Здесь состязались в грузинской борьбе — «чидаоба». Зурна играла «сачидао». Неистово гудел, грохотал барабан. Народу в кругу все прибавлялось. Слышались натужное дыхание борющихся и громкие восклицания зрителей. Среди общего гомона порой выделялось:
— Борются: Шишманашвили — из Икалто. От Джохоло — Борчашвили. Музыка, играй.
И раздувались у зурначей щеки — казалось, вот-вот лопнут.
Вдруг разнесся слух: борется Бакурадзе.
Молодежь двинулась к кипарисам.
Неотразимой приманкой было это имя для мужской половины человеческого рода — даже старики и те с довольными, хмельными улыбками покинули изобильные пиршественные столы.
И весь народ разом хлынул на площадку для борьбы. Те, кто не смог протиснуться в кольцо, бросились к кипарисам.
Внутри круга ходил какой-то плечистый верзила, упирался в грудь наступающим зрителям и кричал надсадно:
— Назад! Назад! Шире круг!
Но противостоять напору было невозможно, — чуть попятившись, люди через мгновение снова подавались вперед.
Тогда верзила взмахнул добытой откуда-то хворостиной, забегал внутри круга, стал хлестать по ногам напирающую толпу. Тут передние отшатнулись, отступили на шаг.
Рядом с зурначами, окруженный почитателями, готовый к бою, стоял Бакурадзе. Подбоченясь левой рукой и чуть склонив могучую шею, он с покровительственным видом дожидался противника. И противник не заставил себя ждать — зрители сразу узнали чалиспирского богатыря. Это превзошло все их ожидания. Лучшего зрелища алавердский праздник не мог предложить!