Кабахи
Шрифт:
— Интересно, очень интересно! Непременно приеду к вам в гости осенью, во время виноградного сбора, — оживился гость. — А ваше фото заставлю напечатать в газете, на первой странице. Осенью и колхозники будут повеселей. И снимать будет куда удобнее. Вино, виноград, мачари… Все тогда проще. Да, да, у колхозников настроение будет веселое…
Тост следовал за тостом, и, хотя гость плутовал, берег себя и не пил до дна, хозяин не без удовольствия заметил, что фотограф недолго сохранит прямую осанку в схватке с кривобокой лозой.
Девушка
Гость проводил ее мутным взглядом до дверей спальни и, не дожидаясь приглашения хозяина-тамады, схватился за стакан:
— За здоровье вашей дочери, батоно Нико. Пусть не переводятся в Грузии красавицы!
Полный до краев стакан покачивался в нетвердой руке фотографа, а сидевшая рядом тетушка Тина выходила из себя: ведь пятна от ркацители на белой скатерти не так-то просто вывести!
— Желаю вам, Тамар, счастья и здоровья.
Девушка обернулась в дверях и поблагодарила за здравицу.
— Нет, так нельзя, — вдруг заартачился гость. — Надо благодарственную выпить.
Девушка беспомощно взглянула на отца, извинилась: вино, дескать, запрещено ей врачом, — и в смущении отвела глаза к окну.
Гость, однако, упрямился, строил обиду, настаивал: пусть она выпьет, нельзя не выпить.
Тут Хатилеция, сидевший до сих пор в полном молчании и только осушавший стакан за стаканом так, словно его мучила жажда на солнцепеке, сдвинул брови, насупился, явно приняв назойливые настояния гостя за личное оскорбление.
— Эй-эй, не забывайся! Сам жульничаешь, не пьешь, а других пить заставляешь? Что ты к девчонке пристал? Она устала, ну и пусть идет спать. А ежели хочешь пить наперегонки, давай со мной померяйся. Хоть я и старик, а загоню тебя под стол, собью с ног — четыре человека не унесут!
Хозяин нахмурился, глянул искоса на гостя, сделал знак дочери, чтобы она ушла, и повернулся к старику.
Но тут сама Тамара вывела всех из неловкого положения. Она вернулась к столу, с улыбкой поблагодарила гостя и, отпив немного из полного стакана, поспешно ушла.
Хозяин, облегченно вздохнув, проводил признательным взглядом дочь, сумевшую успокоить старика гончара и предотвратить неприятность.
Гость опять развеселился, и снова потекла за столом беседа.
Хатилеция унялся, но все что-то ворчал про себя, осушая стакан при каждом тосте. Он стал пуще прежнего налегать на вино. Наконец сок лозы сделал свое дело — заставил дедушку Ило сложить руки на столе и уронить на них отяжелевшую голову.
Видя, что беспокойный старик выбыл из строя, гость на радостях совсем разошелся, стал еще разговорчивей.
— Да, так вот о чем я говорил, батоно Нико… Искусство… Наше искусство, как известно, выше любого другого на свете. Оно принадлежит народу — рабочим и колхозникам. У нас любой рабочий при желании может, например, заняться рисованием,
Гость поднял стакан, но не успел пригубить: дедушка Ило оторвал при последних его словах голову от стола, поднялся, кое-как разогнул спину, уставился, моргая, осоловелым взглядом на фотографа и спросил совсем-совсем тихо:
— Что, что, за чье здоровье? За какой колхоз ты пьешь? За «Труд»? — И вдруг заорал: — Ах ты, ублюдок, в собачьем корыте крещенный! Сидишь у чалиспирцев за столом, хлещешь наше вино, а пьешь за «Труд»? Пусть у тебя в горле застрянет этот благословенный сок, чтоб ты задохся и почернел! «Труду» победы желает! Да ты разве не знаешь, что-у нас с ними спор, соревнование? Ах ты, дубина долговязая, вымахал вышиной в версту, собака у ног взлает, ты наверху даже не услышишь, а голову бог дал тебе с кулачок!
Растерявшись от неожиданности, ничего не понимая, гость застыл с поднятым стаканом в руке и устремил недоуменный взгляд на хозяина.
Дядя Нико поспешил ему на выручку: вскочил, настиг одним прыжком Хатилецию, который успел уже добраться до перепуганного гостя, вырвал у старика его оружие — бутылку с вином — и поставил ее на стол.
Потом кое-как доволок разбушевавшегося гончара до дверей, спустился вместе с ним по лестнице и выставил его за калитку, а сам поспешно вернулся в дом.
Хатилеция обрушился с кулаками на запертые ворота, замолотил что было мочи, в надежде, что ему снова откроют, в сердцах раза три поддал и ногой. Наконец, убедившись, что его больше не впустят, он побрел домой, осыпая отборной бранью «захожего бездельника».
4
Кусты орешника, тянувшиеся вдоль изгороди, раздвинулись с чуть слышным шорохом, темная фигура вынырнула оттуда и скрылась в густой тени раскидистого каштана.
В саду было тихо. Лишь изредка в протекавшем через него ручье квакали, закатывались две-три лягушки, отзываясь на голоса своих собратьев в Берхеве.
Ветерок, прилетевший с горы Пиримзиса, воровато шнырял в листве деревьев.
Прозрачная стремнина ручья улыбалась ясной улыбкой месяца, затонувшего в его глубине.
Вдруг над зелеными листьями помидоров и лобио показалось женское лицо. Колеблясь, проплыло оно вдоль узких грядок лука и исчезло в тени того же каштана.
Через несколько мгновений чуть слышный, боязливый голос нарушил молчание сада:
— Реваз!
— Здесь я.
Девушка, глаза которой уже успели привыкнуть к темноте, подошла к подножию дерева.