Кабахи
Шрифт:
— Как не помнить, Закро, как не помнить, — поддакивал ему восторженный Лео. — Большущий был лосось! Башка на плече у меня, а хвост по земле волочится.
— Не такая уж это большая рыба — от твоего плеча до земли, — осклабился Серго.
Тут Закро бросил взгляд на сегодняшний улов, и глаза его, заблестевшие было от приятных воспоминаний, снова погасли.
— А теперь вот за какой мелочью охотимся… Не даем рыбе подрасти, оттого она и плодиться перестала. Хоть бы закон такой издали, чтобы рыба могла свободно расти и размножаться!
— Эх,
— Вот увидишь — через два-три года здесь рыбы совсем не останется, начисто изведут. А ведь алазанская рыба до того вкусная, нигде такой нет, — сказал с огорчением Лео.
— Да ну вас, ребята! — поморщился Серго. — Больше вам не о чем разговаривать? Нашли еще новую заботу. Пропадет рыба? А мне наплевать, туда ей и дорога. Пусть пропадает.
— Эх, братцы, Земля-то, говорят, существует уже сто миллиардов лет, а человек появился совсем недавно. Да и что такое человеческая жизнь? Сегодня мы живы, а завтра нас нет. Если из-за всего голову ломать да обо всем сокрушаться, от этой коротенькой жизни совсем ничего и не останется. Выжмем уж ее до конца, возьмем все, что нам дается, и будем радоваться.
— Ой, сил нет, так есть хочу! Куда это наш голован запропастился? Ушел — и поминай как звали. Давайте хоть шашлык изжарим из этой рыбешки.
— Без соли? Ну, погоди еще немного. Тот имеретин в басне терпел, пока молотили, мололи и пекли, а тебе ведь только соли не хватает. Тем временем и рыба вся будет выпотрошена…
Наконец появился Валериан. Улыбаясь во весь рот, вынырнул он внезапно из темноты. У приятелей от изумления брови полезли на лоб.
— Не узнаете? — спросил Валериан, подталкивая к костру сопровождавшую его девушку. — Подойди ближе, чего стесняешься? Это все мои друзья-товарищи. Разве ты их не помнишь?
Девушка застенчиво кивнула и поздоровалась с рыболовами.
— Так не узнаете? — снова спросил Валериан оторопелых приятелей. — Да ведь это же Кето, ребята!
— Кето? — Серго зажал в кулак ключ от машины, намотав цепочку на палец.
— Ну да, Кето.
— Кето… — скривив толстые губы, задумался Лео. Девушка застыдилась еще больше.
— Как же вы Не помните, ребята? Мы еще у нее в Алвани до утра пировали!
На этот раз все вспомнили, заулыбались и один за другим подошли к девушке, поздоровались с нею за руку, спросили, как она поживает, как у нее дома и здоровы ли родители.
Выяснилось, что и сама она поживает хорошо, и родители здоровы, и дома все благополучно.
Девушка понемногу освоилась, перестала стесняться. Она поправила на голове косынку и принялась хозяйничать. Дрова в костре перегорели в жар. Мясо было нарезано.
Рыбу вымыли, и шашлыки зашипели на раскаленных угольях.
Особенно обрадовались парни котелку, наполненному спелыми помидорами. Помидоры высыпали на принесенное девушкой блюдо, разделали и обложили сверху кружками нарезанного лука.
— Как это мы не догадались
— Так вот почему он задержался, этот черт! — радовался Лео, усердно помогавший девушке в ее хозяйственных хлопотах.
Но только вино окончательно развязало языки. Объемистый бычий рог переходил из рук в руки, и сердца рыболовов понемногу раскрывались до самых потаенных уголков. Сверкала и пенилась при свете костра темно-алая струя вожделенной влаги, утоляя жажду, умягчая пересохшие глотки, растекаясь огнем по жилам.
Кучками громоздились прямо на зеленой траве вареная рыба, шашлыки на прутьях, разломанные хрустящие шоти и хлебцы. Подвыпив, приятели забыли о лопухах, что должны были служить вместо тарелок. Они рубили маслянистый тушинский сыр на толстые куски и бросали их друг другу. Тосты следовали за тостами — пили за ближнюю гору и за дальнюю, за осину над головой и за мураву под ногами, за голубые волны Алазани и за гнилой пень, что повстречался сегодня на дороге.
Не сумев утолить жажду бычьим рогом, Закро заявил, что будет пить прямо из бочонка, который и был ему торжественно подан с одобрительными возгласами, с шумом и хохотом.
Закро ухватил обеими руками двадцатипятилитровый бочонок и провозгласил здравицу за тех, чье сердце к сердцу друга тянется, кто друга любит и тоскует о нем в разлуке.
Общий рев заглушил его слова; Закро под гром аплодисментов поднял высоко над головой бочонок и подставил рот под толстую темную струю.
Шесть пар глаз с жадностью и восторгом следили за мерными движениями крупного кадыка, ходившего вверх и вниз на красном от натуги горле. А при виде пролитого вина, что, минуя богатырскую глотку, стекало двумя ручьями на могучую грудь и тонкую рубашку пьющего, сердца парней сжимались от сожаления.
Наконец у Закро задрожали руки, он медленно отвел голову и выпустил бочонок, который с размаху ударился оземь, обрызгав ему напоследок лицо и грудь пьянящим соком, выплеснувшимся из отверстия.
— За вашу удачу! — добавил Закро, тараща помутневшие глаза, и вытер рот огромной ручищей.
— Вот молодец, спасибо! — отозвался сидевший рядом Лео и протянул ему здоровенный кусок шашлыка на краюхе хлеба.
Рыболовы возгласили «ура» в честь отличившегося сотрапезника.
Закро со слезами на глазах приподнял над землей соседа, влепил ему в пухлую щеку поцелуй и взмолился дрожащим голосом:
— Песню хочу, безбожный ты человек, спой мне песню!
Шалико глянул на девушку, хлопотавшую у огня, причмокнул и затянул, не дожидаясь Лео:
Уведу в лесок тушинку, Подстелю травы под спинку…Но Валериан так свирепо выкатил на него налитые кровью глаза, что у Шалико сразу пропала охота похабничать.
Лео начал: «Кого люблю, той ненавистен я», и по щекам осоловелого Закро поползли капли соленой влаги, не высыхавшие до самого конца песни.