Кабахи
Шрифт:
Попу и в голову не пришло припомнить: была ли когда-нибудь у Хатилеции телка и свел ли ее лихой человек?
— А мои дубовые балки — разве не он увез их из лесу? Да он на суде и не отпирался. Тогда-то я его и проклял. Что ж, вот он и не смог разгуляться в Чалиспири — будь он проклят ныне и присно!
Хатилеция поморщился с неудовольствием.
— Эх, Ванка, иногда ты становишься совсем как старая баба! Ты тут среди мужчин, среди друзей-товарищей, а не с алавердскими твоими богомольцами! — Старик
Вдруг над самым его ухом прогремел выстрел.
Ванка с перепугу чуть не свалился с бревна.
Собака вскочила, отрывисто пролаяла, метнулась раза два в разные стороны и принесла хозяину бездыханного дрозда.
Закро стало жаль убитой птицы.
— Да это ж еще птенец — дал бы ему хоть вырасти, бессовестный! Чем он тебе мешал?
Охотник даже бровью не повел — спокойно вынул из ствола разряженный патрон, сунул его в патронташ, потом запер ружье и положил его, как палку, поперек коленей.
Хатилеция внезапно вынул трубку изо рта и застыл, держа ее на весу в отставленной руке. Потом встал, бросил на остальных задорный взгляд и взмахнул чубуком, словно дирижерской палочкой.
— Пойдем! Будь я проклят, если не угощу вас бесплатно старухиным вином у нее же в марани!
Они перешли через Берхеву, пробрались по узкому проулку между садами, а невдалеке от дома Сабеды остановились, чтобы дать инструкции попу.
— Ты приходи через полчаса, Ванка, и прихвати несколько свежих хлебов — у Сабеды, наверно, хлеба нет и в помине. Смотри не забудь! А теперь смывайся, чтоб старая тетеря тебя не заметила.
И Ванка «смылся».
Гости нашли Сабеду около дома, под старой липой. Расстелив на земле вытертый ковер и обложившись снопами, она обмолачивала деревянной колотушкой колосья.
— Добрый вечер, Сабеда!
— Будь счастлив, Ило! — Сабеда отложила колотушку и подняла на пришедших вопросительный взгляд.
— Что ты надрываешься, несчастная? Вон сколько у тебя снопов, когда же ты вымолотишь их вот так, колосок за колоском? Скажи Нико, пусть даст тебе лошадь, а я помогу — больше одного гумна ведь не выйдет, до полудня и обмолочу.
Пожилая женщина отвела концы головного платка за уши, так что стали видны поседелые пряди волос, и принялась собирать дрожащими руками вымолоченное зерно.
Когда-то ее сын и Хатилеция, по обычаю людей одинакового ремесла, были друзьями. Старик по большей части обжигал посуду своего изделия в горне Солико. На базар они ездили обычно вместе и товар сбывали сообща. Но с тех пор, как сына Сабеды постигла беда, старый гончар обегал его двор за версту. И, однако, подумала Сабеда, вот — вспомнил все же пропавшего ученика и друга и пришел проведать бедную старуху в ее темной норе…
Сабеда встала и пригласила
Гончар потянулся к охотнику, снял с его плеча сумку, полную дичи, и протянул засуетившейся хозяйке:
— На, держи, горемычная, небось и не вспомнишь, когда в последний раз мясо пробовала. Бери, бери, не отказывайся, изжарь их и поешь всласть. Бери, стыдиться тут нечего, мы потом еще раздобудем. Держи.
Озадаченная старуха наконец решилась принять подношение. Повесив сумку на гвоздь, вбитый в столб галереи, она пошла в комнату за стульями.
Но Хатилеция не стал садиться. Он прошелся по галерее до противоположного ее конца и остановился перед лестницей, спускавшейся к марани, расположенному под домом.
— Помню, словно это было только вчера, — когда муж этой несчастной, покойный Тития, строил дом, я помогал ему рыть погреб. Сначала там был марани, а потом мы с Солико устроили в нем гончарную мастерскую. Гончарный круг Солико купил у меня, и я же его научил ремеслу. Золотые были руки у парня, царство небесное его отцу! За что он ни брался, все у него ладно получалось.
С каждой фразой старый гончар спускался по лестнице еще на одну ступеньку, показывая знаками оставшимся наверху, чтобы они следовали за ним.
Но вот Хатилеция добрался до последней ступеньки, остановился перед запертой дверью и отодвинул засов.
— А эту дверь Солико навесил своими руками. Правда, Сабеда?
— Нет, Ило, это работа моего бедного мужа.
— Верно, то-то я удивился, как он так красиво и аккуратно приладил дверь к раме.
Хатилеция несколько раз подряд отворил и затворил дверь.
— Эх, вот оно что такое дом без мужчины! Разве раньше кто-нибудь слыхал скрип этой двери? Солико-то петли курдючным салом смазывал!
Перед старухой словно открылось окно темницы. Односельчане, не близкие люди, заинтересовались одинокой, брошенной всеми вдовой, ее житьем-бытьем, даже в марани к ней заглянули — к этому она была непривычна… Заглянули в марани, который всякий раз, как она спускалась туда за чем-нибудь, возбуждал в ней столько воспоминаний о сыне, о былых временах! До сих пор Сабеда слышала отовсюду только брань и проклятия — до чего же обрадовали ее сочувственные, ласковые слова!
Сабеда спустилась вслед за гончаром и поманила Закро, стоявшего в стороне со смущенным видом:
— Иди сюда, иди, сынок, войди в мою хижину, не побрезгуй. Хоть я и несчастливая мать, хоть и не видала радости от своего дитятка, а все-таки я мать и все-таки он мне сын…
Гончарный круг и верстак стояли нетронутые, точь-в-точь в том же виде, как их оставил Солико. На верстаке пылились бадейка для краски, горшочек с кистями, разнообразные скребки — словом, весь гончарный инструмент.