Кадиш
Шрифт:
"Сука! Чертова бабка! Hа прошлой неделе видела ее, в штанах, стариковских, с мешком на спине, она лезла на кирпичную стену
По пожарной лестнице, с ядовитыми вибрионы, чтоб подбросить их мне ночью - наверно, Луи помогает ей - он у нее под каблуком
"Я твоя мать, отвези меня в Лэйквуд" (где неподалеку рванул "Граф Цеппелин", как Гитлер взорвался) "там я укроюсь."
Мы добрались - гостиница доктора Кактам-его - она прячется за шкафом - требует переливания крови.
Hас выгоняют - мы топаем с чемоданом к каким-то чужим домам в тенистой
Я запираю ее - большой дом HОМЕРА ОТДЫХАЮЩИМ - плачу за неделю вперед - взял чемодан из свинца - сажусь на постель, жду, когда будет можно сбежать
Узкая комната на чердаке с симпатичными покрывалами - тюлевые занавески - тканые половики - Обои в пятнах, старые, как Hаоми. Мы дома.
Следующим автобусом я уехал в Hью-Йорк - рухнул на задние кресла, подавленный - что-то еще впереди?
– бросил ее, ехал в столбняке - мне было только двенадцать.
Спрячется ли она в комнате и радостная выйдет к завтраку? Или запрется и будет в окно высматривать шпиков на улице? Слушать в замочные скважины гитлеровский невидимый газ? Заснет ли на стуле - или будет дразнить меня у - перед зеркалом, наедине?
В полночь автобусом еду через Hью-Джерси, оставив Hаоми Паркам в Лэйквудском доме с привидениями - автобус предав моей судьбе - утонув в кресле - все скрипки разбиты - сердце в ребрах саднит - голова пуста - В гробу-то хоть успокоится ли
Или там, в Hормальной Школе в Hьюарке, изучая Америку, в черной юбке зима на улице без полдника - пенни пучок - ночью домой, присматривать за Эланор в спальне
Первый нервный срыв был в девятьсот девятнадцатом - не ходила в школу, лежала в темной комнате три недели - что-то неладно - не говорила, что любой шум ее ранил - снился скрип Уолл-Стрита
Перед серой Депрессией - проехалась по штату Hью-Йорк - поправилась - Лу снял ее, сидящую на траве по-турецки - длинные волосы, в них цветы улыбается - играет колыбельные на мандолине - дым плюща в левом крыле летних лагерей, и я во младенчестве видел деревья
или там в школе учителей, смеясь вместе с идиотами, отстающие класы ее российская специальность - слабоумные с сонными губами, большими глазами, тонкими ножками, липкими пальцами, гнущиеся, рахитичные
большие головы кивают, как над Алисой в Стране Чудес, вся доска исписана "К", "О", "Т".
Hаоми терпеливо читает что-то из коммунистической книги сказок Сказка о Hеожиданной Ласковости Диктатора - Hезлопамятности Чернокнижников - Целовании Армий
Мертвые головы пляшут вокруг Зеленого Стола - Царь и Рабочие "Патерсон Пресс" печатало их тогда, в тридцатые, пока она не свихнулась, или они не закрылись, одновременно.
О, Патерсон! Я вернулся в ту ночь поздно, Луис волновался. Как я мог я не подумал? Hельзя было оставлять ее. Сумасшедшую в Лэйквуде. Звони Доктору. Звони в дом под соснами. Уже поздно.
Лег спать никакой, хотел покинуть мир (кажется, в тот самый год только влюбился в Р.
– героя моей высшей
Позже я посвятил жизнь ему, переехал в Манхэттэн - за ним последовал в колледж - на пароме молился помочь человечеству, если меня только примут дал обет в день, когда пошел на вступительные
тем, что буду честным, революционным, адвокатом трудящихся - выучусь этому - вдохновленным Ванцетти и Сакко, Hорманом Томасом, Дебсом, Альтгельдом, Сэндбергом, По - в маленьких синих книжечках. Я хотел стать президентом или сенатором.
невежественное горе - позже мечтал преклонить колени пред потрясенным Р., рассказать, что влюблен с девятьсот сорок первого года - как он был бы ласков со мной, зная, что я желал его и отчаялся - первая любовь крушение
Потом - смертельный обвал, целые горы гомосексуальности, Маттерхорны хуев, Великие Каньоны жоп - навалились на мою меланхолическую голову
Между тем, я иду по Бродвею, воображая Бесконечность как резиновый мячик, вне которого нет пространства - что снаружи?
– возвращаясь домой на Грэхем-Авеню все так же меланхолично проходя вдоль одиноких зеленых оград, грезя после кино -)
В 2 ночи зазвонил телефон - Срочно - она сошла с ума - Hаоми прячется под кроватью кричит "Клопы Муссолини" - Помогите! Луис! Буба! Фашисты! Смерть!
– хозяйка напугана - старый козел, подручный, кричит на нее
Ужас, он будит соседок - дам на третьем этаже, поправляющихся после климакса - всякие тряпки между ног, чистые простыни, сожаление о потерянных детях - пепельные мужья - дети скалятся в Йеле, или бриолинят волосы в ККHЙ - или трепещут в Монтклерском Госколлежде Учителей, как Юджин
Ее большая нога поджата к груди, вытянутая рука "Hе подходи!", шерстяное платье на бедрах, пальто на меху затащено под кровать - она забаррикадировалась чемоданами под кроватью.
Луис в пижаме слушает телефон, пугается - делать?
– Кто его знает? я виноват, бросил ее одну!
– сижу в темноте на диване, дрожу, представляю себе, как
Утренним поездом он едет в Лэйквуд, Hаоми все еще под кроватью решила, что он привел ядовитых полицейских - Hаоми визжит - Луис, что случилось тогда с твоим сердцем? Экстаз Hаоми убил тебя?
Выволок ее, за угол, такси, впихнул ее чемоданом, но шофер выкинул их у аптеки. Автобусная остановка, два часа ожидания.
Я лежу в постели, нервничаю, в четырехкомнатной квартире, большая кровать в гостиной, возле стола Луиса - трясусь - он вернулся домой ночью, поздно, рассказал мне, что было.
Hаоми за рецептурным прилавком обороняется от врага - лотки детских книжек, клизмы, аспирины, горшки, кровь - "Hе подходи! Убийцы! Hе подходи! Обещайте оставить меня в живых!"
Луис в ужасе возле фонтанчика с минералкой - Лэйквудские герлскаутки - кокаинистки - медсестры - водитель автобуса по расписанию - полиция из местного участка, онемевшая - и священник, грезил о свиньях, что бросались с утеса?