Кадын
Шрифт:
Скрипя снегом, двинулась я вперед. Дойдя до бесснежных камней, остановилась и крикнула в ущелье:
— Царь! Я все еще здесь и жду твоего суда! Принял ли ты мою жертву?
Эхо унесло слова. Ответа не было, и я пошла искать мясо. Я шла и смотрела между камней, но не находила ни кусков, ни головы. Тут сзади меня окликнула Очи. Она показалась мне крохотной возле нашего шалаша, у ног великана-скалы. Я обрадовалась ей, будто не видались давно, и замахала руками.
— Нашла? — кричала она.
— Нет!
— Он принял, царевна! Он принял жертву! — она начала прыгать, и визжать,
— Почему мы не отражаемся? — спросила Очи. — Было бы так хорошо, если бы отражались.
— Смешная: мы бы сейчас лежали и сами на себя глядели. А все вокруг знали бы, что мы делаем, — отражение издалека было бы видно.
— Да, но и мы бы всех видели. И крикнули бы Камке: ты видишь, он принял жертву!
— Она уже знает.
— Да, она именно так, через высь на все смотрит. Она сама говорила. И я стану камкой, тоже научусь.
Мы лежали еще и представляли, как высь отражала бы все-все на земле, и мы могли бы видеть: вот мой отец седлает коня и едет в соседские станы; вот наши девы разводят огонь; вот в силки попался заяц и бьется, а вот охотник едет проверять эти силки… Потом, намечтавшись, взяли шкуру и отправились к озеру.
На сердце хорошо было и легко. Снежный лес сверкал, и мы обновляли тропу. Так и дошли до озера, и девы радостными криками, как с боя, встречали нас.
Они боролись, но остановились и бросились к нам. Они и рады были, и не верили, что мы живы, даже трогали нас. Только Камка не двинулась с места, сидела у костра, вырезая ножом по деревянной заготовке. Мы с Очи подошли к ней.
— Царь принял жертву, — сказала я. — Всю ночь я ждала его у входа на тропу духов, но он взял мясо, а к нам не пришел.
Камка кивнула и продолжала работу. Завершив узор, она подняла на меня глаза и сказала:
— Ты вернула себе долю. Теперь ты дважды рожденный воин.
Радостью наполнилось мое сердце. Я хотела даже обнять Камку, но, конечно, не двинулась с места.
— Ты тоже родилась нынче вторично, — обернулась она к Очи. — Но твое наказание другое. Вот, возьми и сожги, — сказала они и протянула ей красный горит с луком и стрелами. — Ты не достойна такого оружия.
Сердце упало в моей груди. Со страхом я посмотрела на Очи. Она же будто не верила, но Камка молчала. Тогда, бледная и одеревеневшая, взяла она горит и неуклюже шагнула к костру.
Я не верила, что она сделает это. Очи, как завороженная, медленно достала все стрелы, по одной стала ломать и кидать в огонь. Как простой хворост принимал их костер. Лицо Очи было каменным.
Закончив со стрелами, она вынула лук, сломала о колено деревянную накладку горита и положила в огонь. Он охнул, но скоро стал пробираться наверх, прогрызая тонкую кожу и слизывая войлок, как снег.
Тогда, прижав к земле, Очи натянула на лук тетиву, достала нож и перерезала ее одним ударом. Звонко вскрикнула тетива. Только тогда Очи замерла, поняв наконец, что она делает, и не решаясь положить в огонь этот прекрасный, на солнце играющий, гнутый лук. Как на погибшего воина, прежде
— Девы, возвращайтесь в пары, — сказала Камка, и все, как напоенные дурманным отваром, оторвались от зрелища, медленно стали возвращаться к занятиям. — И вы становитесь со всеми, — велела нам.
Мы повиновались и молча бились друг с другом. Я все пыталась взглянуть в глаза Очишке. Но они оставались холодны, как полагается воину в битве.
Глава 4
Гаданье
После нескольких бурь установилась зима. Озеро замерзло, по утрам уже нельзя было бегать, такой глубокий выпал снег. Но Камка будила нас по-прежнему в темноте; после разных занятий, сбросив сон и согрев тела, мы занимались боем.
Так прошли две луны. Как молодые волки мы были: чем больше сил прибывало, тем больше были в движении. Девы стали стрелять с коней так же метко, как пешие. Но у костра все чаще говорили о доме, мечтали, как заживут взрослой жизнью. Иные замуж уже готовы были идти, другие о родителях вспоминали. Камка эти разговоры не пресекала, только однажды сказала:
— Воин о жизни не думает. Воин всегда помнит о смерти. Лишь в этом его сила.
Девы замолчали, а потом тихо зароптали между собой. Не желали они думать о смерти. Камка понимала это и не стала им больше ничего говорить.
Уже ночь стояла. Небо было звездным, ледяные вершины гор светились, и белая, ровная гладь озера светилась тоже. Мы не готовили, но Камка еще держала над огнем котел с кипящей водой и то и дело подкидывала туда какие-то травы. Еле заметный запах долетал до нас, но я не узнавала его: ни о еде, ни о духах он не говорил мне.
А когда стали девы собираться ко сну, Камка остановила их, вылила в котел с отваром сосуд молока и сказала:
— Ваше время здесь подходит к концу. Пусть вещий сон вам сегодня приснится. Кто о чем мечтает, кто куда жизнь свою повернет, — пусть о том приснится.
Юные девы любят гаданья. Вот и решили, что от Камки самое верное получат предсказанье, на всю жизнь. Обрадовались, расселись поближе к огню. Молоко закипело, разлила его Камка по чашам и раздала нам.
Пили потихоньку. Молоко было зеленоватого цвета. Вкус его оказался сладковатым и хотя оставлял горчинку, но затягивал. Хотелось пить долго и медленно, прикрывая глаза и наслаждаясь, мечтая о чем-то приятном, неясном. Мир и тепло поселились в нас, так хорошо стало, что и не сказать. В сон не клонило, хотелось сидеть всю ночь, и девы все казались прекрасными, верными друзьями. Что за травы варила тогда Камка, я и сейчас не знаю. Такое чувство единства со всеми я испытывала потом только в бою.