Кадын
Шрифт:
— Я знала, друг, что тобой можно будет гордиться в первом же бою, — сказала я. И он услышал мой глухой голос, все понял и затих сам. — Спроси у людей, они покажут тебе место, где мы собираем добытое. Оставь там обозы, оружие и скот. А пленных поделите между собой с воинами вашей линии и еще возьмите себе по коню.
Он хотел поклониться снова, но я остановила его:
— Иди отдыхать сейчас, друг, а утром приходи на поминальную трапезу: мы станем провожать моих братьев. Ты знал Санталая.
Он кивнул и удалился. А я вернулась в шатер, и ночь мы провели с отцом без сна, почти все время в молчании, лишь порой вспоминая братьев и говоря о
Наутро сложили костры. Только среднего, Велехора, увезли в стан, там были его жена и дети, кто не простился с ним. Родные всех других братьев согласились проводить их прямо здесь, не возвращаясь к домам. Они собрались, зарезали трех молодых кобыл и коз и варили их мясо. Красных петухов принесли и пустили ходить на войлоке, кидая им крошки. На костры положили к братьям их коней, оружие, одежду, вареное мясо и хлеб на блюдах, сосуды с хмельным молоком — все то немногое, что мы могли дать им прямо в походе.
Все родные прощались молча, только жена Бортая рыдала и бесновалась. Так не принято у нас, если воин погиб в бою, а не дома умер. На нее было тяжело глядеть, и отец велел увести женщину, когда пришло время зажигать костры. Когда ее проводили, упирающуюся, мимо меня, она обернулась и закричала неистово:
— Ты! Это все ты! Ты! Ты! Лучше б тебе было мертвой родиться!
Я не ответила ей, тяжкой болью мое сердце заныло.
Отец последним обошел сыновей, заглядывая каждому в лицо. Возле Санталая он стоял дольше других, словно говорил ему в сердце прощальное слово, и мне страшно было от его молчания, от его взгляда. Мне хотелось самой лечь на костер.
По сухим веткам пламя быстро побежало, затрещало лапами смолистого кедрача, и скоро тел уже не было видно, улетали в вышнее мои братья и духом, и телом — с дымом, с пеплом.
— Санталай! Бортай! Стибор! Истай! Астарай!
Я закрыла глаза и молча глотала слезы.
В тот же день я нашла Ак-Дирьи.
Стан еще был полон людьми, но все больше обозов тянулось к домам. Отец занялся дележом всего добытого. Мы с Очи взялись объехать стоянки и созвать воинов и вождей линий к отцу. Все раненые были в одном месте, чтобы их легче было найти лекарям. Мы возвращались оттуда, и вдруг Очи присвистнула:
— Смотри-ка, царевна! Не знакома ли тебе эта дева?
Я обернулась и увидела Ак-Дирьи: в женской одежде, в огромной юбке вылезала она из шатра. Увидела нас и вдруг вприпрыжку, подхватив юбку, кинулась наутек. Мы хлестнули коней и вмиг догнали ее, окружили.
— Куда ты бежишь, сестричка? — смеялась Очи недобрым смехом. — Те, смотри-ка, какое брюхо! А где же твой добрый муж? Оставалась бы в стане, матушка, зачем ты здесь нужна добрым воинам? Даже за ляжку тебя не пощипать!
Она хохотала и издевалась грязно, по-мужски, гарцуя вокруг убитой страхом Ак-Дирьи. Мне же было не до шуток. Я видела труса перед собой, труса из Луноликой матери дев, и мне хотелось ей плюнуть в лицо, растоптать конем. Я достала нож и полоснула по ее круглому животу — из подложенной под юбку подушки вывернулась сухая трава. Ак-Дирьи завизжала истошно, будто ее и вправду зарезали.
— Вырядилась беременной! Тварь! Мерзавка! Блевотина люда! Думала укрыться от боя?! Вместо твоей жирной спины стрела нашла честного воина. Зачем ты осталась жива? Зачем не легла сама на свой меч?
Она завыла по-песьи и повалилась наземь, стала орать и кататься. Наши кони шарахались и не желали стоять рядом с ней.
Я хотела убить ее тут же, но Очи остановила:
— Пусть Камка судит.
Мы
— Казните ее как предателя, — сказала Камка и отвернулась.
Орущую, безумную девицу без имени отвели за стан и разорвали конями. Ее останки не отдали огню, ее не проводили в бело-синее.
Еще несколько дней мы с отцом жили у Зубцовых гор, завершая все, расставляя дозорные стойбища по границе со степью, деля полученное добро между людьми, одаряя героев, распоряжаясь ранеными. Все это время шатер Камки рядом с нашим шатром стоял, и часто с глазу на глаз они беседу вели: царь, вождь люда, и Кам, вождь духа. Когда же все стало ясно и доделано, так же вместе двинулись мы в царский стан, и в нашем доме не я, а Камка зажгла очаг от походной чаши-Табити. Она и Очи остались у нас тогда.
Наутро отец отправил вестников за главами родов, желая собрать их для совета, а после отпустил всех служанок, кроме мамушки, из дому, велел не пускать просителей, которых много съехалось в стан, ожидая отца, подозвал меня, и Очи, и Камку, и стал говорить так:
— Мое время подошло, и время того люда, который я привел в эти горы, кончается тоже. После этой войны люд не сможет быть прежним. Много лет назад мне сказали то духи, и вот все сбылось. Из всех моих детей бело-синий оставил мне лишь дочерей. Я повинуюсь его воле, я оставляю Ал-Аштару своей наследницей.
— Царь, зачем ты говоришь это сейчас, зачем прощаешься? — перебила я его. — Твои силы еще с тобой, твои люди ждут от тебя решений и благодарят за то, что ты остался жив после этого боя.
— Я остался, чтобы не было споров между наследниками. Силы мои ушли уже в бело-синее вместе с моими сынами. Пустой бочонок мертвым грузом лежит за домом, кому это надо, дочь?
— Скажи ей, царь, все, — сказала вдруг Камка. — Она не понимает.
Отец кивнул.
— Тебя последней, Ал-Аштара, послал мне бело-синий прежде, чем умерла твоя мать. Я не стал брать в дом новую женщину и решил уже не иметь больше детей. Но скоро после этого пришла она, — он указал рукою на Камку, с закрытыми глазами слушавшую его. — Она — настоящая мать всего нашего люда, потому что она дает имя и защиту, а другие женщины — только жизнь. И она сказала то, что ей стало известно от духов, что свершается сейчас перед нами: она сказала о великой силе, идущей со степи, о сильнейшем ветре, который унесет в бело-синее не только всех моих сынов, но и большую часть люда, а другую изменит так, что прежними им не быть.
— Эта сила только зреет в степи, — промолвила Камка. — Та битва, что случилась сегодня, лишь ненадолго ее остановит. Наступит день, и река, переполнившись, покинет свои берега, и тогда понесется на запад, сметая люд, неся перед собой осколки целых народов. Все перемешаются в этой реке, и, когда отступит вода, осядут новые люди на новых землях. Но это нескоро будет. Наших потомков в то время уже давно поглотит бело-синий.
— Ты видишь дальше, чем доступно уму, — сказал отец. — Мой же разум сейчас притупился.