Каинова печать

Басова Людмила

В эту ночь они почти не спали, но утром, в десять часов были у Русакова.

Жизнь вошла в новую колею. Арон пропадал на работе день и ночь. Теперь он не только оперировал, но и занимался организационными, хозяйственными вопросами. С Розой они виделись мало, говорили еще меньше, но Арон все-таки заметил, что Роза опять стала следить за собой, более тщательно одеваться и вообще как-то оживилась, печать скорби постепенно сходила с ее лица. Жизнь в госпитале чем-то напоминала жизнь в санитарном поезде. После длительной тяжелой

операции он также выпивал чистого спирта, а на явные заигрывания какой-нибудь хорошенькой сестрички мог прижать ее к себе и погладить по мягкому месту, но дальше этого не шел. Все было хорошо или почти хорошо, пока Розе не пришла сумасбродная мысль – усыновить какого-то мальчишку только потому, что он похож на их Левушку. Ее аргументы были смешны.

– Арон, для кого мы живем? Кому все это достанется, когда нас не станет?

– Я живу для своих больных, – отвечал Арон. – А что кому достанется, когда меня не будет, мне глубоко наплевать.

Роза плакала, она вообще стала плаксивой, замыкалась в себе, но, дождавшись подходящего момента, начинала новую атаку.

– Он бы тебя не обременил. Я бы сама им занималась. Мне кажется, что сам Бог послал нам его вместо Левушки.

– Не тревожь тени прошлого, Роза, – просил муж, – не гоняйся за призраками. Наш сын давно в могиле.

– В могиле?! – взорвалась Роза. – Ты сказал, в «могиле»? Так покажи мне эту могилу, чтобы я могла сходить и положить цветы моему Левушке.

С ней случилась настоящая истерика. Зря он упомянул про могилу, вырвалось некстати слово. В другой раз, слушая очередные Розины причитания, Арон спросил:

– Тебя не смущает, что он не нашей национальности?

И это опять вызвало целый взрыв эмоций.

– Почему же ты не искал ему няню еврейку? Авдотья Никитична была русской и приняла смерть из-за нашего сына.

– Роза, это удар ниже пояса, ты несправедлива. – Арон сам еле удержался от крика. – Няня не претендует на фамилию и какое-то наследие – я не о наследстве, заметь! – семейных традиций. Но если ты не видишь разницы и не понимаешь меня, я поставлю вопрос по другому: вправе ли мы навязывать ему свое еврейство? Будет ли он счастлив, когда подрастет и поймет, что пятая графа вполне может осложнить ему жизнь?

То, что начала ему в ответ говорить Роза, он не стал слушать, прервав ее:

– Скоро 7 ноября, прибереги эти слова для митинга, а меня, пожалуйста, избавь!

И все-таки она вырвала у него обещание прийти и хотя бы посмотреть на мальчика. Добилась своего: саднящая боль, спрятанная где-то в глубине сердца, тоска по Левушке вновь овладела Ароном. Он приехал в Дом инвалидов на служебной машине, прошел сразу к Марье Степановне. Та засуетилась, почему-то занервничала. Арон Маркович, отказываясь от предложенного ему чая, мягко сказал:

– Мария Степановна! Проводите меня к вашему подопечному Грачеву Виктору.

Виктор сидел в своей конторке, рисовал, Арон Маркович постоял у

него за спиной, посмотрел.

– Хорошо рисуешь. Но сейчас иди ляг в постель, я посмотрю твою ногу.

Смотрел долго, ощупывал, нажимал то здесь, то там. Просил согнуть в колене, вытянуть, наконец встать. Спросил:

– Когда получил травму?

Виктор задумался.

– Давно. Лет шесть назад.

– Как?

– Упал на колючую проволоку с крыши сарая.

– Гной все время течет?

– Нет, бывало, ранка затягивалась, но потом открывалась опять.

– Лечили?

– Мама сама, чем научат. То жиром свиным, то сажей.

Арон Маркович поморщился.

– Да, лечение еще то… Нога короче другой сантиметров на пять.

Особенно не нравилась ему краснота и синюшность вокруг раны. Осматривая мальчика, он старательно отводил взгляд от его лица. Мальчишка действительно был похож на Левушку так, что встал комок в горле, тут Роза ничего не придумала. Вот только глаза. У Левушки были черные, как у Розы, бархатные глаза.

– Мария Степановна! Подготовьте документы. Я хочу забрать его в госпиталь.

– Прямо сейчас?

Глянул на часы:

– Лучше прямо сейчас, я минут пятнадцать подожду. Ему нужна операция, иначе ногу он потеряет.

– Господи, как вы добры! – чуть не заплакала заведующая.

«Не так уж и добр, – про себя ответил ей Арон Маркович. – Просто как врач я не позволю себе оставить его в таком состоянии и не спасти ногу, которую могу спасти».

Вечером, встретив мужа за накрытым столом – ждала, без него не ужинала – Роза Моисеевна первым делом спросила:

– Ну, как, тебе понравился мальчик?

– Мне не понравилась его нога.

– Арон, но ведь он действительно похож на нашего Левушку?

– Да, сходство есть. Но у нашего сына не было таких кошачьих глаз.

И вдруг с тоской подумал, что он мог бы жениться еще раз, хотя бы на той же Люсе, которая, кажется, его любила, и народить кучу детей. Но как добропорядочный еврей так и будет жить с Розой, и этот невесть откуда взявшийся мальчик рано или поздно станет жить в его доме.

Через три дня, необходимых для подготовки к операции, Арон Маркович выпилил гниющую часть кости. Когда Витя проснулся после операции, он увидел сначала белый потолок палаты, а потом, чуть повернувшись, сидящую рядом Розу Моисеевну.

– Слава богу, проснулся, сыночек, – прошептала она, и на глазах за толстыми стеклами блеснули слезы.

«Какая некрасивая… – Взгляд Вити наконец сфокусировался на лице Розы Моисеевны. – Но она похожа на лошадь. Конечно, очень похожа. И это, наверное, хорошо. У меня будет мама-лошадь».

Он снова закрыл глаза и одними губами прошептал: «Мама, я хочу пить», – и эти слова решили все. Роза Моисеевна обмерла, зная, что теперь никому не позволит отнять у себя обретенного сына.

Арон Маркович подошел к нему вечером. Пощупал пульс, спросил: