Как стать богом
Шрифт:
«Прощайте, ребята, переводят меня от вас, не поминайте лихом!»
Причем веселый весь, будто орден ему дают. Да и мы надо сказать тоже не слишком огорчаемся: пахнуть от него стало нехорошо последнее время, карболовкой какой-то, химией, причем особенно сильно – к вечеру.
За Родину, за Сталина!
– В большинстве своем они все самые обыкновенные на обыкновенных. Ширяют их какой-нибудь дрянью по три раза в день, растягивают на станках из металлических серебристых
Бля буду, варят – вкрутую! Сам вижу: в таких специальных чанах… Мне однажды две кишки сразу засаживают – одну в глотку, другую – с нижнего конца, и так вот я и лежу врастопырку чуть ли не полдня, думаю, Богу душу отдам совсем.
Тольку Лапая кусают змеей, красной, живой, настоящей, он потом бредит всю ночь – про баб. Мы от всех этих процедур блюём, дрищем, мочой исходим, по сто раз в ночь бегаем, волдырями идём по всему телу, кто – желтеет, как при печенке, кто, наоборот, чернеет, словно последний пропойца.
Но в общем-то и целом остаёмся мы, как нас Бог создал: дураки умнее не становятся, а умные – глупее. Не меняемся мы и ничего с нами не происходит такого, о чем стоит поговорить за полбанкой вечерком. А нам и плевать! Денежки капают, каждый месяц – пять кусков на книжку, причем книжки эти – именные и всегда при нас. А время тогда какое: «Москвич», «горбатый», стоит тогда в магазине пять с половиной тысяч, свободно, а «Волга» – двенадцать. Не было тогда «Волги»? Ну значит, «Победа», какая тебе разница? Так что за такие-то денежки мы и по три кишки принять в себя готовы, и даже с благодарностью, было бы куда вставлять. Между прочим, никого из нас силком туда не затаскивали все добровольцы, все как один:
«За Родину, за Сталина!».
Главный
Главный у них – маленький, толстенький, розовый, чистенький такой, хорошо отмытый боровок. Волосы всегда прилизанные и словно бы мокрые, как из душа, на носу – пенсне, лапки белые, слабые, он их держит всегда одну на другой поверх брюшка, а брюшко вечно у него торчит из распахнутого халата. И усики квадратные под носом. Смешной такой, безобидный человечек. Зайчик такой. Но видит насквозь.
«Опять мастувбивовал, павшивец?!»
Тоненьким своим противным голоском и с таким к тебе отвращением, будто ты куча говна.
«Я тебя пведупвеждал или нет?! Не давать ему мяса, павшивцу, до самых октябвьских»
Не знаю, что другим, а мне он всегда говорил, когда меня наизнанку в процедурной выворачивали:
«Тевпи, казак, атаманом непвеменно будешь. Бегать будешь, как Нувми, а забивать будешь, как Бобвов».
Бобров – это понятно, экстра-форвард тогда в ЦДКА, а Нурми – бегун какой-то, по-моему, финский,
– А как была фамилия Тольки-Лапая? – спрашивает Работодатель Романов.
– Тольки-то? Лапая? Хрен его знает. Не помню. Может быть, Лапаев? Или Лапайский какой-нибудь.
– А за что он сидел?
– За кражу. Корысть наживы. Квартиру какую-то обнес и сразу же сел, раздолбай с Покровки, даже проспаться ему менты не дали. Пятерку отхватил, а выпустили через два года – за примерное поведение и как социально-близкого.
– Питерский?
– Ну. С Нейшлотского. Я там с ним потом бывал. Не знаю только, сохранился этот переулочек сейчас или уже нет – там большая стройка, помню, происходила – гостиницу строили, «Ленинград».
– А Главного как звали?
– Слушай, настыряга, я ж тебе уже все это объяснял.
– Ну а вдруг вспомнили. Неделя ведь прошла.
– Не могу я вспомнить того, чего не знаю и не знал никогда. Объясняю еще раз: солдатики звали его «товарищ полковник». Холуи, в глаза, – то же самое. А между собою называли его «Главный» или – «Папаша»)
– Точно помню, случилось это седьмого марта. Я проснулся – меня кто-то трясет за плечо. А я после вчерашнего сеанса совсем больной, ничего не соображаю и перед глазами – как тюлевая занавеска. А это меня расталкивает Толька-Лапай, очи, как плошки, не бачут ни трошки: вставай Алеха, надо когти рвать, никого уж не осталось.
«Как не осталось!?»
– А палата и в самом деле – пустая, никого нет, и койки не застелены, все брошено, как на пожаре. Я вскакиваю, а одежи-то нет! Не положено одежи. Белье да халат с тапочками. Куда в таком виде? А от нервов зуб на зуб уже не попадает. Кинулись мы с Толиком на выход – везде пусто! В операционной пусто, в перевязочных – пусто, в процедурных – пусто, в комнате отдыха пустота, на постах – никого. Выскочили в вестибюль – огромный, что твой вокзал, и опять же никого нет, только дверь выходная на сквозняке хлопает. И вот тут у меня наступает помрачение рассудка. В глазах делается темно, и я все забываю.
Помню какой-то переулок булыжный. Старые, облупленные, ободранные дома над головой. старуха какая-то чёрная на меня смотрит из подворотни. А когда полностью очухиваюсь, оказывается, что я уже на Толиковой малине, среди воров и бандитов.
Ну это уже не так интересно.
Странные
– Что ты! Были очень странные! Например, помню, были двое… Один мальчишка совсем, лет шестнадцати – я и сам был тогда сопляк, но он даже мне пацаном кажется, абсолютным шкетом. Звали его Денис, фамилию не помню, а вернее сказать – не знаю. Лопоухий, шея – с палец толщиной, ручки тощие, а лапы красные, как у гусака, и здоровенные. Щенок. А второго мы звали все Сынуля. Не знаю уж, чей он там был сынуля, но его сам Главный так звал:
Конец ознакомительного фрагмента.