'Как трава в поле'
Шрифт:
Иногда же с кошелкой в руках, одетая как француженка, ничем не отличаясь от парижанок, мадам Васильева сама навещала соседнюю лавчонку в конце улицы Берри. Однажды попросила нарезать ей ветчины для ужина. Француз отрезал два тонких, как бумага, ломтика, спрашивая: "Хватит?" Мало. Отрезал еще один ломтик с тем же вопросом. Опять мало. Лавочник потом резал, резал и резал, каждый раз спрашивая: "Хватит?" И так вот (с вопросами) накромсал для попадьи целый. фунт.
– А-а, - догадался он, радуясь своей сообразительности, - у вас, наверное, сегодня вечером большой прием и вы, мадам, готовитесь принять много-много гостей.
Анне Ефимовне было стыдно
Эту процессию однажды увидел тот же самый лавочник.
– А-а, - вмиг догадался он, - мадам учительница и вывела на прогулку школу своих малолетних учениц. Браво!
Анне Ефимовне опять было стыдно сознаться, что она сама произвела на свет целую "школу", а в чреве ее уже колыхался следующий плод, - дай-то ей бог мальчика! Вот уж чем прославилась мадам Васильева в Париже, так это умением засаливать огурцы, и на французов эти огурцы всегда производили очень сильное и даже, я бы сказал, тревожное впечатление от встречи с "русским деликатесом". Париж, между прочим, был переполнен россиянами. Как правило, богатейшими аристократами. Многие осели здесь сразу после Венского конгресса, обзавелись своими домами, некоторые давным-давно перешли в католическую веру, иные даже забывали родной язык, вспоминая о России лишь в тех случаях, когда деревенские старосты задерживали выплату денег с того оброка, который они драли с крепостных. Захудалая церковь при русском посольстве, конечно, посещалась этими полуэмигрантами неохотно и то лишь от случая к случаю.
Все дети Васильевых, живущие интересами своих родителей, привыкли видеть на своем дворе такую обычную картину: возле металлических гробов часто суетились рабочие, которые запаивали эти гробы для очень дальней дороги, - так, забыв о родине, в ее великое материнское лоно возвращались все те, кто отжил, отблудил и отплясал свой срок на праздничной чужбине.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Васильева однажды навестил пасмурный граф Киселев:
– Помните, о чем я вам говорил? Так именно и случилось. Наш император вкупе с его канцлером Карлушкой Нессельроде все-таки привели Россию к войне с французами, и я отзываюсь со своего поста. Дипломатические отношения уже прерваны.
– А как же я, господи?
– расплакался тут священник.
– Вас политика не касается. Вы остаетесь при русской церкви в Париже, где русские интересы отныне будет представлять саксонский посол барон Лео Зеебах, он же и любимый зятек нашего поганца Нессельроде, женатый на его дочери.
Впрочем, читатель, винить во всем Николая I тоже несправедливо. Стоило ему начать строительство солдатских казарм на Аландских островах в Балтийском море, как в Лондоне лорд Пальмерстон сразу же заявил, что эти казармы угрожают безопасности Британской империи. Возникшая война, поименованная Крымской, прославила русского воина героической обороной Севастополя, но она - будем честны!
– не вплела благоухающих лавров в викториальные венки былой русской славы.
А первый удар по России англо-французы нанесли не в Крыму, они всем флотом обрушились именно на эти злополучные казармы в Аландском архипелаге.
– Ну, мать, - сказал Васильев своей верной супружнице, - вот и настал для нас черный денек, на который загодя мы откладывали.. Давай теперь все, что скопили!
Для получения полномочий ради посещения соотечественников Васильев навестил военного министра Жана Вальяна.
– Не возражаю!
– охотно согласился министр.
– Но вы напрасно волнуетесь, аббат. Ваши пленные офицеры вольны сами избрать для проживания в плену любой город Франции. кроме Парижа, конечно. По тарифам от 1837 года генерал Бодиско будет получать от нас по сто шестьдесят шесть франков в месяц на всем готовом, полковники - по сто франков, ну и так далее - по рангам.
По словам Вальяна, пленные солдаты имеют дневные порции французского пехотинца: полтора фунта белого хлеба, полфунта мяса, а в супе каждого будет вариться шестьдесят граммов турецкой фасоли, - все французы этим пайком довольны. Васильев, взяв из домашней кубышки все деньги, отправился на остров Экс, где были старинный форт Лидо и деревня - именно здесь разместили солдат аландского гарнизона осенью 1854 года. Пленным разрешалось гулять и купаться в море сколько им угодно, но не позже шести часов вечера они были обязаны являться к форту на перекличку. Священника они встретили почти восторженно:
– Гляди, братцы, наш-то поп и прямо из Парижа, только бороды нет и стриженый, будто барин какой.
"Я, - докладывал Васильев в Синод, - отведал хлеб, говядину и суп пленных, найдя их весьма хорошего качества". Но зато он выслушал немало нареканий по поводу белого хлеба.
– Души в нем нету, - жаловались солдаты.
– Нашего ржаного как навернешь с утра пораньше, так до вечера песни играешь, а этот. Мы его после обеда доедаем - в забаву!
Васильев понимал причины солдатского недовольства. Русский солдат имел от казны на день три фунта черного хлеба, щи с мясом да кашу с маслом, а потому порция французского пехотинца его никак не насыщала. Васильев развязал свою мошну, щедро наделяя солдат деньгами из собственных сбережений, а еще сто франков он вручил врачам в лазарете:
– Это вам, мсье, на рыбий жир. Мало ли что! Может, кому из наших солдат надобно подкрепить здоровье.
Двадцать жандармов стерегли русских пленных в стенах форта Лидо, но пленные на этих жандармов не обижались:
– Мы с ними в подкидного дурака режемся, они ребята хоть куда. Мы, отец Осип, только местных мужиков да баб ихних не уважаем! До чего ж зловредные. И таки хапуги, таки скопидомные, так и норовят, как бы нашего брата обжулить.
Целую неделю Васильев прожил с пленными, собирал солдатские письма на родину, чтобы переправить их в Россию с дипломатической почтой саксонского посланника. На обратном пути он завернул в городок Ла-Рошель, где жаловался префекту на жителей Экса, что ведут себя алчно, за гроши выманивая личные вещи у пленных, а русские деньги меняют только за полцены.