Калевала
Шрифт:
— Не теленок я, чтобы лакать из лужи воду, — сказал Лемминкяйнен и начал сам в ответ чародействовать.
Напел он заклинанием златорогого быка в горнице, и без остатка выпил тот бык всю воду из колдовского пруда. Тогда создал долговязый хозяин Похьолы волка, чтобы зарезал он быка, но веселый Ахти тут же обернул быка изворотливый зайцем, чтобы не дался он в зубы волку; тогда превратил похьоланец волка в жадную собаку из тех, что в рощах загоняют зайцев, но Лемминкяйнен косого обернул рыжей белкой, чтобы прыгала она по стропилам и дразнила пса; тогда создал хозяин Похьолы из собаки желтую куницу и пустил
— Не будет у нас пира, пока не поубавится в доме гостей! — взревел от ярости хозяин Похьолы. — Убирайся отсюда, паршивый юнец! Прочь иди, тварь, к своей дрянной околице!
— Даже никудышный герой не позволит, чтобы погнали его из-за стола! — ответил гордо Лемминкяйнен.
Тут не выдержал хозяин Похьолы неуемной дерзости гостя и рванул со стены свой блистающий меч.
— Давай померимся мечами, Островитянин, давай посмотрим, за чьим клинком стоит удача!
— Что ж, — сказал удалой Ахти, — отец мой, бывало, храбро мечами мерился — не перевелся в сыне его род!
Обнажил он свой сияющий клинок, положил его рядом с мечом хозяина Похьолы, и оказалось лезвие похьоланца длиннее на полногтя — так вышло, что первый удар уступил Лемминкяйнен хозяину дома. Напал тот яростно на Ахти, осыпал могучими ударами, но как ни метил в героя, а ловкий Кауко всякий раз успевал увернуться — только изрубил хозяин Похьолы мечом потолочные балки да расщепил дубовый стол.
— В чем согрешили балки? Чем тебя стол обидел? — усмехнулся веселый Лемминкяйнен. — Пойдем-ка лучше, горячий северянин, во двор — здесь нам женщины мешают и дом, чего доброго, разнесем в щепки. На дворе же места нам будет больше, да и кровь на снегу куда красивей!
Выйдя из дома, растянули они на дворе коровью шкуру и оба на нее встали.
— Если твой клинок длиннее, — сказал удалой Ахти, — так воспользуйся им еще раз, прежде чем простишься с белым светом!
И вновь ударил похьоланец, и другой раз, и третий, но никак ему было не попасть в соперника — ни одной царапины не получил от его меча ловкий Ахти. Так разил впустую хозяин Похьолы воздух, пока не решил Лемминкяйнен, что настал теперь его черед, — уже сыпались искры с клинка Островитянина, так хотелось ему вступить в битву. Один только раз взмахнул мечом Ахти, и полетела голова с плеч хозяина Похьолы, точно срезали серпом колос, точно сразили стрелой тетерку на ветке.
Сотни столбов стояли вокруг двора старухи Лоухи, сотни черепов были насажены на них, и лишь один был свободен. Берег этот кол хозяин Похьолы для молодого Лемминкяйнена, а вышло, что Ахти насадил на него голову похьоланца.
Вернулся в дом беспечный Лемминкяйнен, чтобы смыть с рук кровь свирепого хозяина, но, узнав о смерти мужа, взбесилась старуха Лоухи, закричала в голос и созвала со всех сторон могучих мужей с мечами на погибель дерзкого Кауко. Понял тут Ахти, что совершил он злодейство в чужой земле, что настала пора ему убираться из Сариолы, что не по силам ему одному биться с сотнями богатырей, —
26. Лемминкяйнен поспешно возвращается домой
Страшась поплатиться за свое злодеяние, выбежал Ахти на двор старухи Лоухи, огляделся, но нет нигде ни коня его, ни саней — только камень лежит на краю двора да растет рядом ива. А по всему селению уже стоит гул, сверкают яростно из-за ограды глаза и доносится отовсюду бряцание мечей. Чтобы спастись от верной смерти, обернулся Лемминкяйнен орлом и взмыл ввысь. Там, обжегшись о солнце, взмолился Ахти к Укко, благому властителю, чтобы нагнал он в небо облаков, скрыл синее в туманах, дабы под их защитой, незримым, смог он воротиться на родной остров.
Достигнув отчей земли, вернул себе Лемминкяйнен человеческий облик и пошел с печалью в сердце, с лицом мрачнее тучи к дому любимой матери. Увидела мать сына, погруженного в тяжкую думу, и поспешила ему навстречу.
— Отчего вернулся ты мрачным из Похьолы? — спросила она Лемминкяйнена. — Или обнесли тебя чашей на свадьбе? Так возьми отцовскую чашу, что добыл он когда-то в битве, и наполни ее веселым пивом.
Если б обнесли меня чашей, — ответил Ахти, — проучил бы я хозяина и не дал бы спуску гостям, чтобы знали, как встречать героя.
— В чем же твоя печаль? — вновь спросила мать. — Или конь твой тебя опозорил, невзначай осрамил гнедой? Так купи себе другого — хватит у нас на это серебра и злата.
— Эх, матушка, — вздохнул печально Ахти, — если б осрамился я с конем, так перепортил бы я коней хозяйских, да и лошадей гостей не пощадил бы.
— Уж не посмеялись ли над тобой в Похьоле девицы и женщины? Так и им в ответ можно отплатить насмешкой.
— Если б посмеялись надо мной девицы, — сказал Лемминкяйнен, — осмеял бы и я их, сколько б их в Похьоле ни было.
— Что же тогда с тобой случилось? — удивилась мать. — Может, без меры ты съел и выпил, и снились тебе дурные сны?
— Пусть бабы снов пугаются, — ответил мрачно Ахти. — Лучше собери мне, матушка, муки в дорогу да насыпь мешочек соли — должен оставить я отчий дом и скрыться, потому что точат на меня враги мечи и вострят копья.
Растревожилась мать и стала выспрашивать: кто грозит ему войною? И тогда рассказал Лемминкяйнен все как было — что вышел у него спор и поединок с хозяином Похьолы, что убил он в бою похьоланца, а теперь, желая отметить за пролитую кровь, весь север идет на него войной. Запричитала старушка от такой вести:
— Ведь запрещала я тебе ездить в Сариолу! Останься ты дома с женою да с матерью, обошлось бы без войны, без кровавой распри! Но куда ж тебе теперь деваться? Где укрыться, чтобы не сняли северяне с твоих плеч голову?
— Сам я не знаю, где найти убежище, — сказал Лемминкяйнен. — Может, ты подскажешь?
— Не легкое это дело, — задумалась мать. — Станешь ты можжевельником на холме — могут срезать тебя на посох, раскинешься березой в роще — захотят срубить тебя на дрова, сядешь ольхой в ольшанике — так выжгут ольшаник под пашню, обернешься ягодой — сорвут тебя девицы в оловянных украшениях, превратишься в щуку или сига — выловит тебя рыбак сетью, убежишь в лес медведем или волком — настигнет тебя копье охотника…