Калевала

Лённрот Элиас

Не сияет солнце в небе, золотой не светит месяц в этих Вяйнолы селеньях, на равнинах Калевалы. ⁵ Стало холодно посевам, стало стаду неуютно, стало скучно птицам неба, плохо стало человеку: солнце никогда не светит, ¹⁰ не сияет месяц ясный. Щуке омуты известны, ястребу — дороги птичьи, ветру — направленье лодки, только людям неизвестно, ¹⁵ новый день когда забрезжит, снова ночь когда наступит здесь, на мысе вечно мглистом, здесь, на острове туманном. Юные совет свой держат, ²⁰ пожилые размышляют, как же без луны на свете, как же им прожить без солнца в бедных северных пределах, на убогих землях Похьи. ²⁵ Держат свой совет девицы, девы юные гадают, к кузнецу приходят в кузню, говорят слова такие: «Поднимись, кузнец, с лежанки, ³⁰ из-за каменки, кователь, новую луну нам выкуй, новую корону солнца, худо, коль не блещет месяц, плохо, коль не светит солнце». ³⁵ Поднялся кузнец с лежанки, из-за печки встал кователь, стал ковать он месяц новый, новую корону солнца, серебра набрал для солнца ⁴⁰ золота — на месяц новый. Тут явился Вяйнямёйнен, у дверей остановился, так сказал он, так промолвил: «Ой, кователь, братец милый, ⁴⁵ что ты здесь куешь все время, что выстукиваешь в кузне?» Сам кователь Илмаринен так промолвил, так ответил: «Золотой чеканю месяц, ⁵⁰ круг серебряного солнца на высокий свод небесный, на шестую крышку неба». Вековечный Вяйнямёйнен говорит слова такие: ⁵⁵ «Ой, кователь Илмаринен, ты работаешь впустую! Золоту не быть луною, серебру не стать светилом». Выковал кователь месяц, ⁶⁰ сделал Илмаринен солнце. Бережно светила поднял, перенес их осторожно: месяц — на макушку ели, солнце — на сосну большую. ⁶⁵ Пот со лба его струился, по лицу бежала влага от такой работы трудной, от подъема тяжкой ноши. Он луну на небо поднял, ⁷⁰ солнце водворил на место, месяц — на макушку ели, солнце — на сосну большую, только вот луна не светит, только солнце не сияет. ⁷⁵ Тут уж старый Вяйнямёйнен говорит слова такие: «Нам придется бросить жребий, разгадать по верным знакам, где от нас укрылось солнце, ⁸⁰ где луна запропастилась». Старый вещий Вяйнямёйнен, тайноведец вековечный, щепок из ольхи нарезал, уложил их с тайным смыслом, ⁸⁵ перевертывать их начал, пальцами на место ставить. Молвит он такое слово, говорит такие речи: «У Творца прошу совета, ⁹⁰ у Создателя ответа, божий знак, поведай правду, дай ответ, господний жребий, где от нас укрылось солнце, где луна запропастилась, ⁹⁵ если их не видно больше никогда на ясном небе. Ты скажи мне правду, жребий, угождать не надо мужу, молви истинное слово, ¹⁰⁰ предреки судьбы веленье! Коль не скажет правды жребий, жребий надо уничтожить, выбросить в огонь, негодный, знак неверный кинуть в пламя». ¹⁰⁵ Жребий им поведал правду, знак мужей им так ответил: «Там укрылось ваше солнце, там луна запропастилась — в каменном утесе Похьи, ¹¹⁰

в сердцевине медной вары». Вековечный Вяйнямёйнен говорит слова такие: «Если в Похьелу отправлюсь, на тропинки Похьи выйду, ¹¹⁵ засверкает месяц в небе, солнце снова засияет». Он пустился в путь поспешно в сумрачные земли Похьи. День шагает, два шагает, ¹²⁰ наконец уже на третий видит Похьелы ворота, видит каменные горы. Зычным голосом взывает с берега потока Похьи: ¹²⁵ «Поскорей пришлите лодку — через реку перебраться!» Крика там не услыхали, лодку Вяйно не пригнали. Вот набрал он дров охапку, ¹³⁰ веток от засохшей ели, у реки костер устроил, напустил густого дыма, в небо пламя возносилось, копоть к тучам поднималась. ¹³⁵ Ловхи, Похьелы хозяйка, у окна как раз стояла, на пролив как раз глядела, спрашивала, вопрошала: «Что за пламя там пылает, ¹⁴⁰ что за дым в конце пролива? Меньше, чем сигнал военный, больше, чем костер рыбачий!» Похьи сын во двор выходит, выбегает торопливо ¹⁴⁵ посмотреть вокруг, послушать, повнимательней вглядеться: «Там на берегу за речкой муж расхаживает славный». Вековечный Вяйнямёйнен ¹⁵⁰ во второй раз крикнул зычно: «Похьи сын, пришли мне лодку, пригони челнок для Вяйно». Похьи сын тогда промолвил, так сказал он, так ответил: ¹⁵⁵ «Заняты сейчас все лодки, сам плыви — греби руками, правь ладонями своими, сам сюда переправляйся». Вековечный Вяйнямёйнен ¹⁶⁰ так подумал, так размыслил: «Тот мужчина не мужчина, кто свернуть с дороги может». В море щукой устремился, в глубину сигом метнулся, ¹⁶⁵ переплыл пролив мгновенно, вмиг осилил расстоянье. Шаг ступил, второй отмерил, поднялся уже на берег. Похьелы сыны сказали, ¹⁷⁰ закричала вся орава: «Ты во двор приди попробуй!» Он вошел во двор степенно. Похьелы кричат подростки, вся толпа уже горланит: ¹⁷⁵ «Ты войди в жилище Похьи!» Он вошел в жилище Похьи, он шагнул спокойно в сени, взялся за скобу дверную, вот протиснулся в жилище, ¹⁸⁰ вот ступил под кровлю дома. Там мужчины пиво пили, сладкой симой угощались, при мечах мужчины были, все герои при доспехах, ¹⁸⁵ гибелью грозили Вяйно, мужу Сувантолы — смертью. У вошедшего спросили, так они ему сказали: «С чем пришел, мужчина жалкий, ¹⁹⁰ с чем приплыл, герой несчастный?» Вековечный Вяйнямёйнен так промолвил, так ответил: «Странное с луной творится, чудеса творятся с солнцем. ¹⁹⁵ Где от нас укрылось солнце, где луна запропастилась?» Говорят подростки Похьи, Похьелы толпа горланит: «Вот где скрылось ваше солнце, ²⁰⁰ скрылось солнце, канул месяц — в недрах камня с пестрым боком, в пазухе скалы железной. Им не выбраться оттуда, не уйти самим на волю». ²⁰⁵ Вот тогда-то Вяйнямёйнен говорит слова такие: «Коль из недр не выйдет месяц, коль не выберется солнце, врукопашную сразимся, ²¹⁰ на мечах тогда побьемся». Вынул меч, железо вырвал, выхватил клинок из ножен, — с острия луна сверкала, солнце — с чудного эфеса: ²¹⁵ конь стоял на рукояти, кот мяукал на заклепке. Мерялись они мечами, на длину клинков смотрели: лишь немного подлиннее ²²⁰ меч у Вяйно оказался лишь на семечко длиннее, на соломинку побольше. Вот во двор широкий вышли, на поляну поединков. ²²⁵ Вековечный Вяйнямёйнен лезвием сверкнул внезапно, раз ударил, два ударил. Он срезал, как листья репы, отсекал, как льна головки, ²³⁰ головы мужчинам Похьи. Тут уж старый Вяйнямёйнен посмотреть пошел на месяц, солнце выпускать на волю, из скалы с узорным боком, ²³⁵ из горы стальной породы, изнутри железной вары. Прошагал совсем немного, чуточку пути отмерил, островок зеленый видит, ²⁴⁰ там — прекрасную березу, под березой — камень крепкий, под скалой — утес могучий с девятью дверьми на склоне, с сотнею дверных запоров. ²⁴⁵ Видит тайный знак на камне, на боку скалы — полоску, вытащил свой меч из ножен, начертил на камне метку, огневым железом острым, ²⁵⁰ лезвием меча искристым. На две доли камень треснул, развалился на три части. Вековечный Вяйнямёйнен в щель заглядывает камня: ²⁵⁵ пиво пьют в скале гадюки, змеи жадно тянут сусло в недрах камня расписного, в чреве пестрого утеса. Вековечный Вяйнямёйнен ²⁶⁰ так сказал, такое молвил: «Вот ведь почему хозяйки пива мало получают — пьют его в скале гадюки, змеи сусло выпивают». ²⁶⁵ Головы срубил гадюкам, змеям шеи перерезал, сам сказал слова такие, произнес такие речи: «Пусть отныне и вовеки, ²⁷⁰ с этих дней уже ни разу пива здесь не пьют гадюки, змеи сусла пусть не портят!» Тут же старый Вяйнямёйнен, вековечный заклинатель, ²⁷⁵ дверь хотел открыть руками, отпереть засов словами — дверь рукам не поддается, заклинаниям — засовы. Вековечный Вяйнямёйнен ²⁸⁰ говорит слова такие: «Без оружья муж — как баба, без секиры — как без силы». Вот пошел домой обратно, опечаленный, понурый, ²⁸⁵ что луны еще не добыл, не достал покуда солнца. Так промолвил Лемминкяйнен: «Ох-ох, старый Вяйнямёйнен! Почему меня с собою ²⁹⁰ ты не взял певцом подручным?» Все замки бы отомкнулись, все запоры б разлетелись, засверкал бы в небе месяц, засияло бы и солнце». ²⁹⁵ Вековечный Вяйнямёйнен говорит слова такие: «Словом не сломать засовы, не разбить замки заклятьем, не открыть их кулаками, ³⁰⁰ их не вывернуть руками». К кузнецу пошел он в кузню, так сказал он, так промолвил: «Ты мне выкуй, Илмаринен, с зубьями тремя мотыгу, ³⁰⁵ дюжину надежных пешен, связку целую отмычек, чтоб луну из камня вынуть, солнце выпустить на волю». Тут кователь Илмаринен, ³¹⁰ вечный мастер дел кузнечных, наковал снарядов мужу: дюжину надежных пешен, связку целую отмычек, много разных копий сделал, ³¹⁵ не больших, но и не малых, наковал и средних копий. Ловхи, Похьелы хозяйка, редкозубая старуха, крылья создала заклятьем, ³²⁰ в небеса на крыльях взмыла, пролетела подле дома, в путь отправилась далекий, через море темной Похьи, к Илмаринена жилищу. ³²⁵ Приоткрыл кузнец окошко: неужели дунул ветер? Нет, совсем не ветер дунул — серый ястреб опустился. Тут кователь Илмаринен ³³⁰ так сказал, такое молвил: «Что высматриваешь, птица, что уселась под окошком?» Птица так заговорила, так промолвил серый ястреб: ³³⁵ «Ой, кователь Илмаринен, вечный мастер дел кузнечных, ты кователь настоящий, мастер очень даровитый». Тут кователь Илмаринен ³⁴⁰ так сказал, такое молвил: «Это вовсе и не диво, что кователь я искусный: выковал когда-то небо, крышку воздуха отстукал». ³⁴⁵ Птица так заговорила, так промолвил серый ястреб: «Что куешь, скажи, кователь, что ты мастеришь, искусный?» Тут кователь Илмаринен ³⁵⁰ говорит слова такие: «Я кую ошейник прочный для самой хозяйки Похьи. Прикуют ее цепями к боку крепкого утеса». ³⁵⁵ Ловхи, Похьелы хозяйка, редкозубая старуха, поняла: приходит гибель, смерть несчастной угрожает. Тотчас поднялась на крыльях, ³⁶⁰ в Похьелу свою умчалась. Вынесла из камня месяц, солнце в небеса вернула. Снова облик свой меняет, превращается в голубку. ³⁶⁵ Запорхала, полетела к Илмаринена жилищу. Подлетела к двери птицей, на порог голубкой села. Тут кователь Илмаринен ³⁷⁰ так сказал, такое молвил: «Ты зачем явилась, птица, на порог, голубка, села?» Птица у дверей сказала, вымолвила так с порога: ³⁷⁵ «Потому я на пороге, что пришла с хорошей вестью: Из скалы уж месяц вышел, солнце выбралось из камня». Тут кователь Илмаринен ³⁸⁰ сам тогда решил проверить, — двери кузни отворяет, пристально глядит на небо, смотрит: там луна сверкает, видит: солнышко сияет. ³⁸⁵ К Вяйнямёйнену приходит, слово молвит, изрекает: «Ох-ох, старый Вяйнямёйнен, рунопевец вековечный, выйди посмотреть на месяц, ³⁹⁰ поглядеть пойди на солнце! Солнце и луна на небе, на своих местах исконных». Вековечный Вяйнямёйнен поспешил во двор скорее, ³⁹⁵ голову высоко поднял, посмотрел на небо зорко: месяц вышел, солнце встало, в небо поднялось светило. Вековечный Вяйнямёйнен ⁴⁰⁰ говорить тут сам принялся, вымолвил такое слово, произнес он речь такую: «Здравствуй, месяц, здравствуй, светлый, свой прекрасный лик открывший, ⁴⁰⁵ здравствуй, солнце золотое, восходящее светило! Ты из камня вышел, месяц, из утеса встало, солнце, золотой кукушкой звонкой, ⁴¹⁰ серебристою голубкой на свое былое место, на привычную тропинку. По утрам вставай, светило, каждый день всходи отныне, ⁴¹⁵ здравие дари народу, умножай богатства наши, в руки приноси добычу, на удилище — удачу! В здравии по небу странствуй, ⁴²⁰ продолжай свой путь в довольстве, завершай свой круг красиво, вечера венчай весельем!»

Песнь пятидесятая

Дева Марьятта проглотила брусничку и в результате родила сына, с. 1–350. — Мальчик неожиданно пропадает с колен девы. В конце концов его находят в болоте, с. 351–424. Крестить ребенка приводят старика, но старик отказывается крестить младенца, у которого нет отца, пока не будет выяснено и решено, надо ли оставлять его в живых, с. 425–440. — Приходит Вяйнямёйнен, выясняет его происхождение и решает, что странного младенца надо умертвить, но полумесячный ребенок бранит его за неверное решение, с. 441–474. — Старик крестит ребенка и нарекает его королем Карелии, на что Вяйнямёйнен обижается и уходит прочь, предсказав, что о нем еще вспомнят, когда потребуются новое сампо, кантеле и свет для народа. На медной лодке он уплывает вдаль, к узкой полоске между небом и землей, где, видно, находится и сегодня. Однако кантеле и свои прекрасные песни он оставил в наследство народу, с. 475–512. — Заключительная песнь, с. 513–620.

Марьятта [214] , меньшая дочка, долго дома подрастала, у отца в хоромах знатных, в славном доме материнском. ⁵ Пять цепочек износила, шесть колец вконец истерла связкою ключей отцовских, на бедре ее сверкавших. Полпорога перетерла ¹⁰ краем яркого подола, притолоки половину — шелковым платочком гладким, косяки вконец истерла сборчатыми рукавами, ¹⁵ половину половицы истоптала каблуками. Марьятта, гордячка-дева, эта малая девица, долго берегла невинность, ²⁰ целомудрие хранила, рыбой красною кормилась, мягкою корой сосновой, не брала яиц куриных, если жил петух с несушкой, ²⁵ не брала овечье мясо, коль овца жила с бараном. Мать коров доить послала — не пошла доить буренок, вымолвила так при этом: ³⁰ «Мне подобная девица той коровы не подоит, что с быком позабавлялась. Вот бы нетели доились, молоко давали телки!» ³⁵ Жеребца запряг родитель, — не садится в сани дочка. Кобылицу брат приводит, так ему сестрица молвит: «В сани к лошади не сяду, ⁴⁰ к жеребцу водили лошадь. Молодую лошадь дайте, месячного жеребенка!» Марьятта, меньшая дочка, долго так жила девицей, ⁴⁵ целомудрие хранила, чистоту блюла девичью. Вот пошла она в пастушки, погнала овечье стадо. По холмам бежали овцы, ⁵⁰ по вершинам гор — ягнята, шла девица по опушкам, по ольховникам ступала под серебряные звоны, кукованье золотое. ⁵⁵ Марьятта, меньшая дочка, смотрит пристально, внимает, опускается на кочку, на зеленый склон садится. Говорит, на склоне сидя, ⁶⁰ слово молвит, замечает: «Пой, вещунья золотая, пой, серебряная птаха, оловянная певунья, спой мне, Саксы земляничка, ⁶⁵ долго ль жить с косой девице, долго ли мне быть пастушкой средь родных полян просторных, средь ольховников широких — лето или два, быть может, ⁷⁰ может, пять иль шесть годочков, может, десять лет, не меньше, иль до осени, не дольше?» Марьятта, меньшая дочка, пробыла в пастушках долго. ⁷⁵ Очень плохо быть в пастушках, юной девушке — подавно: змеи ползают по лугу, ящерицы пробегают. Не змея в траве скользнула, ⁸⁰ там не ящерка мелькнула — позвала с холма брусничка, ягодка — с песчаной горки. «Ты возьми меня, девица, подбери скорей, красотка, ⁸⁵ дева с брошкой оловянной, с медным поясом девица, иначе сожрет улитка, черный червь меня изгложет. Сто девиц ко мне являлось, ⁹⁰ тысяча вокруг сидела. Сотни дев, красавиц тыщи, детворы — неисчислимо. Не нашлось такой, кто взял бы, кто бедняжку подобрал бы». ⁹⁵ Марьятта, меньшая дочка, путь прошла совсем не длинный, чтобы ягодку увидеть, чтобы подобрать брусничку, взять красивыми руками, ¹⁰⁰ кончиками пальцев нежных. Ягодку нашла на горке, краснобокую брусничку, необычную по виду, расположенную странно: ¹⁰⁵ брать с земли — высоковато, сверху брать — уж очень низко. Подняла с поляны палку, сбила на землю брусничку. Забралась брусничка быстро ¹¹⁰ на красивые ботинки, прыгнула с ботинок девы на невинные колени, с чистых девичьих коленей — на прекрасные подолы. ¹¹⁵ Поднялась потом на пояс, с пояса на грудь взбежала, взобралась на подбородок, на уста перескочила, закатилась в рот девице, ¹²⁰ на язык перебежала, с языка попала в горло, из него в живот спустилась. Марьятта, меньшая дочка, понесла, затяжелела, ¹²⁵ забеременела вскоре, раздобрела, располнела. Стала жить без опоясок, кушака носить не стала. В баню крадучись ходила, ¹³⁰ бегала во тьме украдкой. Мать пыталась догадаться, размышляла так родная: «Что же с Марьяттою нашей, что же с курочкой домашней — ¹³⁵ пояса совсем не носит, кушака не надевает, в баню бегает украдкой, в сумерках идет в парную?» Так тогда сказал ребенок, ¹⁴⁰ вымолвил младенец малый: «Вот что с Марьяттою нашей, вот что с Курьеттой-бедняжкой: долго пробыла в пастушках, долго за скотом ходила». ¹⁴⁵ Твердый свой живот носила, чрево тяжкое таскала, месяцев и семь, и восемь, девять месяцев, не меньше, по расчету старой бабки, ¹⁵⁰ вышло девять с половиной. Вот на месяце десятом нестерпимо больно стало. Чрево девы отвердело, выше сил отяжелело. ¹⁵⁵ Просит дева сделать баню: «Ой ты, матушка родная, теплое устрой местечко, подготовь укромный угол для недолгого обряда, ¹⁶⁰ для святых мучений женских». Мать на это отвечает, так родительница молвит: «Ой ты, чертова блудница, с кем спала ты, с кем валялась? ¹⁶⁵ С холостым ли, неженатым, иль с мужчиною семейным?» Марьятта, меньшая дочка, отвечает так на это: «Ни

с мужчиной неженатым, ¹⁷⁰ ни с мужчиною семейным. Ягоды я собирала, на холме брала бруснику, съесть брусничку захотела, в рот брусничку положила, ¹⁷⁵ ягодка скользнула в горло, из него в живот спустилась — понесла я, пополнела, зачала, затяжелела». У отца просила бани: ¹⁸⁰ «Ой ты, батюшка родимый, теплое устрой местечко, подготовь укромный угол, где б нашла уход бедняжка, где б избавилась от муки». ¹⁸⁵ Так отец ей отвечает, так родитель деве молвит: «Уходи подальше, шлюха, убирайся, потаскуха, в каменную щель к медведю, ¹⁹⁰ к косолапому в пещеру, там ты, шлюха, ощенишься, потаскуха, разрешишься!» Марьятта, меньшая дочка, так умело отвечает: ¹⁹⁵ «Нет, я вовсе и не шлюха, я совсем не потаскуха. Я рожу большого мужа, благородного героя, что над властью будет властью, ²⁰⁰ силою над силой Вяйно». Вот уже и мочи нету: где же выход, где спасенье, баню где найти скорее? Так промолвила, сказала: ²⁰⁵ «Пильтти, девочка-служанка, лучшая из всей прислуги, попроси в деревне бани, поищи у речки Сары [215] , чтоб уход нашла бедняжка, ²¹⁰ чтоб избавилась от муки. Сделай скоро, сбегай быстро, нужно бы еще быстрее!» Пильтти, девочка-служанка, слово молвила, сказала: ²¹⁵ «У кого спрошу парилку, у кого найду поддержку?» Наша Марьятта на это слово молвила, сказала: «Есть у Руотуса [216] парилка, ²²⁰ баня — в устье речки Сары». Пильтти, девочка-служанка, что всегда была послушна, быстрая без принужденья, шустрая без понуканья, ²²⁵ в двери выскочила дымкой, вырвалась клубочком пара, собрала рукой подолы, подхватила крепче полы, побежала, поспешила ²³⁰ прямо к руотусову дому. Горы ухали от бега, от ходьбы холмы качались, на бору плясали шишки, камни прыгали на топях. ²³⁵ В избу к Руотусу влетела, ворвалась к нему в жилище. Руотус там сидит поганый, ест и пьет — под стать герою, — за столом в одной рубашке, ²⁴⁰ во главе стола — в холщовой. Руотус молвил за едою, за столом сердито крикнул: «Что ты, жалкая, мне скажешь? Почему ты прибежала?» ²⁴⁵ Пильтти, девочка-служанка, слово молвила, сказала: «Попросить пришла парилки, бани — в устье речки Сары, где б уход нашла бедняжка, ²⁵⁰ получила помощь дева». Руотуса жена-дурнушка, подбоченившись, ходила, половицами скрипела, посреди избы топталась, ²⁵⁵ у служанки так спросила, так промолвила, сказала: «Для кого ты просишь баню, за кого ты так хлопочешь?» Молвила служанка Пильтти: ²⁶⁰ «Марьятте ищу парилку». Руотуса жена-дурнушка говорит слова такие: «Заняты в деревне бани, несвободны — в устье Сары. ²⁶⁵ Баня есть среди пожога, в вековом бору конюшня, чтоб детей рожать блудницам, чтобы шлюхам разрешаться: если пару конь надышит, ²⁷⁰ пусть попарится в той бане!» Пильтти, девочка-служанка, в путь обратный припустила, побежала, поспешила, возвратясь домой, сказала: ²⁷⁵ «Не нашлось в деревне бани, бани нет у речки Сары. Руотуса жена-дурнушка так промолвила, сказала: «Заняты в деревне бани, ²⁸⁰ несвободны — в устье Сары. Баня есть среди пожога, в вековом бору — конюшня, чтоб детей рожать блудницам, чтобы шлюхам разрешаться: ²⁸⁵ если пару конь надышит, пусть попарится в той бане!» Так хозяйка говорила, так, дурнушка, отвечала». Марьятта, меньшая дочка, ²⁹⁰ безутешно заревела, так промолвила, сказала: «Мне отправиться придется, как поденщице какой-то, как работнице наемной, ²⁹⁵ на холмистую пожогу, на лужайку боровую!» Собрала одежды в узел, подхватила край подола, веничек взяла охранный, ³⁰⁰ лист спасительный, любовный. Осмотрительно ступает, с болью сильною шагает в ту сосновую обитель, в ту конюшню Тапиолы. ³⁰⁵ Говорит слова такие, речь такую произносит: «Приходи, Господь, на помощь, на подмогу, Милосердный, в этом деле многотрудном, ³¹⁰ в эти тяжкие мгновенья, девушку избавь от пыток, женщину — от болей в чреве, чтоб от хворей не погибла, от страданий не зачахла!» ³¹⁵ Наконец, придя в конюшню, молвила слова такие: «Надыши мне, лошадь, пару, тягловая, дай мне жару, сотвори парную баню, ³²⁰ сделай жаркую парилку, где б нашла уход бедняжка, получила помощь дева!» Надышала лошадь пару, напустила много жару ³²⁵ для страдающей от чрева. Сколько лошадь выдыхает, столько пару вылетает, как из каменки горячей. Марьятта, малютка-дева, ³³⁰ непорочная девица, тут попарилась на славу, с удовольствием помылась. Родила младенца в бане, принесла на свет сыночка, ³³⁵ возле лошади на сене, на конце яслей льногривой. Своего сынка обмыла, завернула в покрывало, на свои взяла колени, ³⁴⁰ приняла в подол младенца. Дева прятала сыночка, яблочко свое растила, наливное, золотое, посошок свой серебристый. ³⁴⁵ На руках его кормила, на руках его носила. Как-то сына положила, опустила на колени, чтобы гребнем причесаться, ³⁵⁰ щеткой волосы пригладить. Тут исчез ее ребенок, сын пропал с коленей девы. Марьятта, малютка-дева, вся в тревоге заметалась, ³⁵⁵ кинулась искать сыночка. Яблочко свое искала, наливное, золотое, посошок свой серебристый, под гремящей крупорушкой, ³⁶⁰ под скользящими санями, под снующим в пальцах ситом, под ушатом уносимым, средь травы, вокруг деревьев, посреди сухого сена. ³⁶⁵ Долго так искала сына, золотого, дорогого, по горам, по боровинам, по опушкам вересковым, проверяя каждый кустик, ³⁷⁰ каждый прутик отгибая, роя корни можжевела, разводя деревьев ветки. Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла. ³⁷⁵ Вот Звезда идет навстречу. Поклонилась ей девица: «Ой, Звезда, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой, яблочко мое родное, ³⁸⁰ наливное, золотое?» Так Звезда ей отвечала: «Хоть и знала б, не сказала. Это он меня и создал, наделил судьбой несчастной, ³⁸⁵ чтобы я сияла в стужу, в темноте сплошной мерцала». Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла. Тут Луна идет навстречу, ³⁹⁰ поклонилась ей девица: «Ой, Луна, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой, яблочко мое родное, наливное, золотое?» ³⁹⁵ Так Луна ей отвечала: «Хоть и знала б, не сказала. Это он меня и создал, наделил судьбой несчастной, бодрствовать одной ночами, ⁴⁰⁰ днями спать без пробужденья!» Поспешала, размышляла, шаг свой быстрый не сбавляла. Тут идет навстречу Солнце. Дева Солнцу поклонилась: ⁴⁰⁵ «Солнышко, творенье Бога, ты не знаешь ли, где сын мой, яблочко мое родное, наливное, золотое?» Так ей Солнце отвечало: ⁴¹⁰ «Знаю, где твой сын родимый. Это он меня и создал, наделил судьбой счастливой: в золоте звенеть, сияя, в серебре играть, сверкая. ⁴¹⁵ Знаю, где твой сын родимый, твой сыночек горемычный, яблочко твое родное, наливное, золотое. В зыбуне увяз по пояс, ⁴²⁰ в боровом песке — по плечи!» Марьятта, малютка-дева, ищет сына на болоте. Там его и отыскали, принесли домой с болота. ⁴²⁵ Вот подрос сынок у девы, вырос мальчуган пригожий: имени лишь не хватает, как зовут, никто не знает. Называет мать цветочком, ⁴³⁰ все другие — никудышным. Кто ж придет крестить ребенка, окроплять святой водою. Вот крестить явился старец, окроплять — сам Вироканнас. ⁴³⁵ Говорил слова такие, так сказал, такое молвил: «Не крещу я одержимых, оглашенных не купаю до того, как все проверят, ⁴⁴⁰ все проверят, все рассудят!» Кто ж проверкою займется, кто судить его возьмется? Старый вещий Вяйнямёйнен, вековечный тайноведец, ⁴⁴⁵ пусть мальчонку испытает, пусть проверит, пусть рассудит. Вековечный Вяйнямёйнен проверяет, рассуждает: «Если найден на болоте, ⁴⁵⁰ на земле зачат брусникой, в землю парня закопайте, в ягодной заройте кочке иль в болото отнесите, там дубиной оглушите!» ⁴⁵⁵ Полумесячный промолвил, двухнедельный зычно крикнул: «Ой ты, Вяйно, старец дряхлый, старец дряхлый, полусонный, приговор ты вынес глупый, ⁴⁶⁰ исказил закон хороший! За грехи и покрупнее, за дела и поглупее не снесли тебя в болото, в темя палкою не били, ⁴⁶⁵ хоть ты в годы молодые сына матери запродал, самого себя спасая, из неволи выкупая. Даже и потом, позднее, ⁴⁷⁰ не снесли тебя в болото, хоть ты в годы молодые молодых топил красавиц под глубокими волнами, отправлял на дно морское!» ⁴⁷⁵ Окрестил ребенка старец, наспех окропил мальчонку, — королем нарек карельским, властелином высшим сделал. Прогневился Вяйнямёйнен, ⁴⁸⁰ прогневился, застыдился, сам отправился в дорогу, поспешил на берег моря, начал петь свои заклятья, петь в последний раз пустился: ⁴⁸⁵ медный челн напел заклятьем, палубную лодку сделал. На корме уселся в лодке, в даль морскую челн направил, уезжая, так промолвил, ⁴⁹⁰ так сказал он, уплывая: «Дай-ка, время пронесется, день пройдет, другой настанет, вновь во мне нуждаться будут, пожелают, чтобы создал ⁴⁹⁵ новое большое сампо, новый инструмент певучий, чтобы поднял новый месяц, новое на небо — солнце, если нет луны и солнца, ⁵⁰⁰ радости не будет в мире». Вот уж старый Вяйнямёйнен уплывает, уезжает, в медной лодке восседая, в медном челноке устроясь, ⁵⁰⁵ к матери-земли границам, к нижнему пределу неба. Там с челном своим и скрылся, со своею лодкой сгинул. Только кантеле оставил, ⁵¹⁰ звонкий инструмент для Суоми, вечную усладу людям, песни славные — народу. Завершить пора преданье, привязать язык покрепче, ⁵¹⁵ песнопение закончить, заклинание оставить. Выдыхается и лошадь, пробежав свой путь неблизкий, устает косы железо, ⁵²⁰ выкосив густые травы, бег воды и тот стихает, одолев реки излуки, меркнуть пламя начинает, пропылав всю ночь бессонно, ⁵²⁵ почему ж певцу не смолкнуть, славным песням не утихнуть, коль весь вечер шло веселье, пенье — до захода солнца. Так, бывало, говорили, ⁵³⁰ так когда-то рассуждали: «Даже водопад могучий всей воды не изливает, даже рунопевец лучший песен всех не выпевает. ⁵³⁵ Лучше пение закончить, чем прервать, не кончив песню. Что ж, умолкну, что ж, утихну, завершу, закончу пенье, замотаю песнь в клубочек, ⁵⁴⁰ закручу в моток заклятья, положу в амбар на полку, под запоры костяные, чтоб не выбрались оттуда, не смогли освободиться, ⁵⁴⁵ прежде чем замки откроют, прежде чем раздвинут зубы, разомкнут уста пошире, прежде чем язык развяжут. Что с того, что распеваю, ⁵⁵⁰ что пою порою много, что пою в ложбинке каждой, в каждом ельнике кукую. Мать моя давно почила, милая навек уснула, ⁵⁵⁵ матушка меня не слышит, пенью моему не внемлет, слушают меня лишь ели, слушают лишь ветки сосен, внемлют ласково березы, ⁵⁶⁰ одобрительно — рябины. Я без матушки остался, без родной — ребенком малым, жавороночком на камне, на булыжнике — дрозденком, ⁵⁶⁵ жаворонком заливаться, стрекотать в лесу дрозденком под присмотром неродимой, под надзором нелюбимой. Мачеха меня, бедняжку, ⁵⁷⁰ злополучного ребенка, прогнала за угол дома, под наветренную стену, чтоб унес бедняжку ветер, беззащитного — студеный. ⁵⁷⁵ Я помыкался, несчастный, жалкий птенчик, поскитался, поплутал по землям дальним, побродил один по свету, ветру каждому открытый, ⁵⁸⁰ окрикам любым покорный, надрожался я на стуже, наревелся на морозе. Их теперь совсем немало, много злых людей на свете, ⁵⁸⁵ кто меня корит нещадно, кто меня бранит жестоко — тот слова мои ругает, этот голос порицает, говорит, что я картавлю, ⁵⁹⁰ что не знаю меры в пенье, что пою совсем уж плохо, что мотив перевираю. Люди добрые, не надо изумляться, удивляться, ⁵⁹⁵ что дитя не знает меры, что поет птенец прескверно. Я ведь не бывал в ученье у могучих чародеев, не учил слова чужие, ⁶⁰⁰ не слыхал чужих заклятий. Все в ученье побывали — я не смог уйти из дома, мать без помощи оставить, одинокую, покинуть. ⁶⁰⁵ Мне пришлось учиться дома, под своей родимой крышей возле прялки материнской, на пахучей стружке брата, да и то совсем ребенком, ⁶¹⁰ мальчуганом в рубашонке. Только все-таки, но все же я певцам лыжню оставил, путь пробил, пригнул вершину, заломил вдоль тропок ветки. 615 Здесь теперь прошла дорога, новая стезя открылась, для певцов, что поспособней, рунопевцев, что получше, средь растущей молодежи, ⁶²⁰ восходящего народа.

214

Марьятта — имя девушки, родившей в непорочном зачатии от съеденной брусниченки чудесного мальчика, которого Вяйнямёйнен присудил, как безотцового ребенка, к смерти, а некий старик нарек королем Карелии, из-за чего Вяйнямёйнен ушел из мира сего. Имя М., по-видимому, восходит к имени пресвятой девы Марии. В то же время оно созвучно слову marja — ягода.

215

Сара речка — название мифической речки (ручья), где была баня Руотуса. В «К» этот гидроним явно имеет отношение к враждебной Похьеле.

216

Руотус — злой хозяин, который не разрешил забеременевшей от сьеденной бруснички девице Марьятте разрешиться в бане. Имя известно по народным легендарным рунам и образовано от библейского Herodes (Ирод).

«Калевала». Словарь

Словарь составлен Эйно Киуру.

Амбар — строение для хранения зерна, муки, припасов, вещей и т. д. Расположено отдельно от жилого дома и хозпостроек.

Белочник (в стволы стучащий) — охотник, промышлявший белкой. Он стучал по стволам деревьев, вспугивал зверька, которого затем облаивала собака, чтобы охотнику было удобнее сбить ее стрелой из лука или самострела. Часто охотник имел помощника, который колотил по деревьям и подбирал выпущенные из лука стрелы.

Бёрдо — одна из основных частей ткацкого станка. Это своеобразный гребень, концы зубьев или пластин которого с обоих концов закрыты планками, набилками. Каждая нить основы ткани продевается между зубьями (пластинами) берда. Когда нить утка (поперечная нить ткани) оказывается продетой с помощью челнока в гев (промежуток, образовавшийся при разведении вверх и вниз параллельных нитей основы), ее прибивают бердом к ранее продетому утку после того, как смежные нити основы поменяются местами: верхние — вниз, нижние — вверх. Бердо подвешивается над плоскостью основы, и оно свободно перемещается взад-вперед, прибивая каждый раз уток к прежде продетой нити.

Берестянка — простой ковшик, сделанный из куска бересты, свернутой воронкой. Сведенные края пластины скрепляются расщепленной палочкой, внешний конец которой образует рукоять «ковшика».

Бобовник — болотное растение, высушенные корни которого толкли в ступе и полученную «муку» добавляли в хлеб.

Большуха — старшая в доме, хозяйка, распорядительница женской части семьи.

Ботать — бить по воде боталом (шестом с наконечником для шума), звук которого распугивает рыбу, и она устремляется прочь, попадая в расставленные сети.

Броня — доспехи воинов. Могли состоять из нескольких армированных железом и обложенных стальными пластинками поясов, которые располагались один над другим и закрывали наиболее уязвимые части тела. В народных текстах, использованных Э.Лённротом в «К», содержатся аллюзии на снаряжение и костюм колдуна, шамана, который, как считают специалисты, восходил к копированию облика тотемных животных, например птиц с оперением.

Бубенцы («кукушки») — различные погремушки и колокольцы, которые развешивались на упряжи лошади (хомуте, дуге, оглоблях) и назывались «куковальщиками», «кукушками».

Вага (коромысло) — специфическое коромысло, представляющее собой жердь, концы которой покоились на плечах идущих друг за другом людей (см. Коромысло).

Вара — «(варака) — холм, горушка, бугор, взлобок» (В.Даль).

Веретено — орудие для ручного прядения. Представляет собой точеный стержень, острый к верхнему концу и утолщенный к нижней трети с зарубкой и круто заостренной пяткой. На веретенах для сучения (скручивания вместе двух нитей) бывает специальное маховое колесо, прясло (см. Пряслице).

Вечея — отверстие в середине верхней половины жерновов, куда засыпают зерно.

Вица — «…хворостина, хлыст, длинная ветка, лоза» (В.Даль).

Вожжи — длинные поводья, пристегнутые к уздечке, непосредственно к удилам; человек, управляющий лошадью, держит их в руках.

Вьюшка — вал у ткацкого станка, на который навита основа (продольные нити ткани).

Голица — кожаная рукавица без подкладки.

Головной убор Туони — головной убор в виде колпака со спадающими на плечи и спину краями, который надевали покойнику. Такой же колпак надевали, когда работали в лесу, на пожоге и т. д. (см. Куккели).

Горн, горнило — очаг для накаливания поковок в кузнице. Огонь в горне раздували специальным приспособлением — мехами (см. Мехи).

Горнушка — «…заулок с ямкой, налево от шестка русской печи, куда загребают жар» (В.Даль). В таком загнетке тщательно укрытые золой угли тлели до утра, когда их разгребали и раздували с их помощью пламя. Огниво использовали только в том случае, если угли были угасшими.