Калигула
Шрифт:
— Благодарю за твой рассказ, Луциллий. Реши сам, кого оставлять из вольноотпущенных. Пока я живу один, мне понадобятся только несколько садовников, повар и посыльный. На следующей неделе я переселюсь сюда.
— И дом снова оживет.
— Возможно, ты прав…
Он и правда хотел по возвращении домой завести семью назло Елене и чтобы поскорее забыть ее. Но с тех пор, как его дядя стал жертвой императорской жажды наживы, у него закралась мысль, которую он сначала пытался прогнать, но она упорно возвращалась снова и снова, занимая все больше пространства, принимая все более отчетливые черты. Это было желание убить Калигулу, и Сабин рисовал себе, как просто сможет его
Калигуле к тому времени исполнилось двадцать семь лет. Сабин подсчитал, что даже если он проживет вдвое меньше своего предшественника, то выносить его придется еще лет тринадцать.
Он познакомил со своими расчетами Херею и сообщил другу, что по личному желанию императора вступил в преторианскую гвардию, чем немало его удивил.
— Ты хорошо подумал? Чего ты этим добьешься? Я думал, что тебе сполна хватило службы в Эфесе.
— Верно, хватило, и отец тоже возмущен моим решением. Но я объяснил ему почему, а теперь говорю и тебе: это своего рода способ самозащиты. Если я буду рядом с императором, то смогу о многом вовремя узнавать, чтобы предотвратить или уменьшить опасность. Посмотри, что произошло за два последних года! Калигула поубивал сотни людей, в том числе и самых безвестных, которых едва знаешь и быстро забываешь. Что будет дальше? Когда Калигула вернется, ему снова понадобятся деньги. Этот никому не нужный поход надо будет окупить, и он не прекратит свою расточительную жизнь. Ты знаешь, что он построил своему любимому жеребцу конюшню из мрамора? Животное жрет из золотого корыта, его сбрую украшают драгоценные камни, а обслуживает коня дюжина рабов. Он даже грозил сенату назначить жеребца консулом в следующем году.
— Это все детское дурачество…
Сабин возмутился:
— Ты называешь это дурачеством? Как раз за эту конюшню, возможно, мой дядя должен был отдать жизнь! За ночные пиры стоимостью в миллионы сестерциев, за недалекого возницу Евтюхия, которому Калигула подарил два миллиона, за мост из Путеоли, за всякий вздор! И за это день за днем умирают люди, чей мизинец дороже целого лысого чудовища, называющего себя к тому же богом!
Херея тяжело вздохнул.
— Ты прав, трудно сказать что-нибудь в оправдание императора, кроме того, что он наш принцепс, что мы присягали ему в верности, а в армии его до сих пор любят.
— Потому что они его не знают, и он постоянно подкупает офицеров денежными премиями. Тебе он тоже хорошо платит, это мне понятно, но как он с тобой обращается: унижает тебя перед твоими подчиненными, использует преторианцев как палачей и сборщиков налогов. Прости мне мою прямоту, но люди о вас не лучшего мнения.
— Да я все знаю! Думаешь, мне это нравится? Но что я должен делать? Угрожая мечом, заставить императора начать лучшую жизнь или убить его?
— Да, — тихо произнес Сабин, — это было бы лучшим решением.
Херея постучал пальцем по лбу.
— С ума сошел! Придумай-ка что-нибудь получше.
Сабин решил сменить тему разговора, но семя было брошено, и он надеялся, что однажды оно прорастет.
Совет должен был состояться в доме легата, который император ранним утром окружил тремя рядами охранников.
Гетулика и Лепида доставили под надзором в зал для совещаний.
Император заставил себя долго ждать. Прежде чем он появился, оба стула на сцене заняли Доминиций Корбулон, консул этого года, сводный брат Цезонии, и Сульпиций Гальба, бывший консул и наместник, образец лояльного и неподкупного служащего.
Потом перед собравшимися предстал и Калигула, одетый полководцем: в броне, красных сапогах и пурпурном плаще, прикрывавшем толстое обрюзгшее тело. Все поднялись в приветствии. Император лениво отмахнулся и опустился на импровизированный трон. За ним, как обычно, высилась охрана германцев, у каждого из которых правая рука с готовностью обхватывала рукоятку меча.
По знаку Калигулы со своего места поднялся консул Корбулон и прокричал в зал:
— Прежде чем мы займемся обсуждением положения, нам следует разоблачить двух предателей, которые находятся среди нас. Если у них хватит мужества добровольно признаться, то я предлагаю им выйти вперед.
Зал погрузился в мертвую тишину, не слышно было и шороха, все смотрели прямо на императора. Тот ухмыльнулся и произнес:
— Не трудись, консул, оба слишком трусливы.
Он указал рукой в первый ряд.
— Тут сидят они и трясутся за свою жизнь! Эмилий Лепид и Лентулий Гетулик, встаньте! Выйдите на два шага вперед, чтобы каждый мог полюбоваться на предателей.
Он махнул преторианцам.
— В цепи их! — император поднялся. — Вам, почтенным офицерам моей армии, я обязан объяснением, ведь предатель Гетулик до сегодняшнего дня был легатом легионов Верхней Германии, которых я не без причины перебросил в другое место. Потому что, к сожалению, они поддерживали потерявших честь и достоинство предателей, надеялись вместе с Гетуликом устранить меня, чтобы поднять на престол другого предателя — Эмилия Лепида. Верно я говорю, Лепид? Или это пустое подозрение, которому нет доказательств?
Лепид молчал, опустив голову. Император зло рассмеялся.
— Отсутствие ответа — тоже ответ! Кто из вас думает, что заговор этих изменников раскрыт только сейчас, может успокоиться. За обоими я наблюдал уже в Риме, и у меня есть ряд писем, которые ясно и убедительно говорят об их виновности. Это письма Гетулика Лепиду и от Лепида к Агриппине, моей сестре, которая — как и Ливилла — замешана в позорном предательстве. Агриппина была любовницей Лепида и надеялась рядом с ним стать императрицей. Но мы не станем осуждать этих людей, прежде чем тяжесть их предательства не станет очевидной каждому из вас. Поэтому сейчас я зачитаю отрывки из тайной корреспонденции предателей и изменников.
Калигула протянул руку к лежащим перед ним свиткам и выбрал один из них.
— Итак, слушайте! Год назад, когда предатель навещал легионы Гетулика, он написал Агриппине: «Я тоже принялся восхвалять Тиберия и описал ему пару „шуток“ нашего Сапожка. Генерал был настолько возмущен, что подскочил и взревел: „Почему никто не подойдет к чудовищу и не воткнет ему в грудь кинжал? Неужели в Риме не осталось мужчин?“»
Калигула сделал паузу, с удовлетворением слушая возмущенный ропот собравшихся. Движением руки император потребовал тишины.