Каллисто
Шрифт:
«Так! — подумал Козловский. — Это заслуживает внимания».
Он прошел в кабинет начальника порта.
Через две минуты туда же зашел один из прибывших московских корреспондентов.
— Вы товарищ Козловский? — спросил он.
— Да. Вот мой паспорт. А вы полковник Артемьев?
— Совершенно верно. Разрешите представить мой документ.
Козловский прочитал бумагу.
— Идите! — сказал он. — Не надо, чтобы нас видели вместе.
Полковник повернулся и вышел.
В ожидании машин Козловский ходил по кабинету, от двери к окну и обратно. Его
«Итак, — думал он, — борьба началась. Кто же является главным врагом? Один из ученых? Вряд ли. Они слишком известны. Кто-нибудь из их секретарей? Тоже вряд ли. Значит, корреспонденты. Но кто? Если Дюпон, то выбор слаб. Он слишком неопытен. Сразу попался в подслушивании, обнаружил знание русского языка. Если он и является врагом, то вторым, а не первым. Кто же главный? Браунелл, Лемарж или Гельбах? Ю Син-чжоу вне подозрений. Он старый член партии, участник гражданской войны в Китае, пользуется доверием. Значит, все внимание на этих трех корреспондентов. И особенно на Браунелла».
Все было как будто ясно, но смутное беспокойство не покидало Козловского. Он старался понять, что его тревожит, и вдруг вспомнил, — Штерн.
«Что означало его поведение? Почему он так разволновался? Почему не сел в ту машину, в которую хотел сначала? Такой умный человек не будет волноваться без серьезной причины. Кто был в машине? Куприянов. В сторону! Ю Син-чжоу? В сторону! О’Келли и Маттисен… Да, причина кроется в одном из них. Надо сегодня же поговорить со Штерном».
Но за весь день Козловскому так и не удалось исполнить свое намерение. Старый академик ни минуты не оставался один. Несколько раз секретарь обкома замечал, что Штерн опять начинал волноваться. Это всегда было в присутствии иностранных ученых, и Козловский окончательно убедился, что именно в одном из них была причина этого необъяснимого волнения. Но в ком и почему? Это оставалось тайной.
Он уже три дня как окончательно перебрался в лагерь, объясняя это тем, что ушел в отпуск и хочет провести его здесь. Все были рады этому. Члены экспедиции с удовольствием включили его в свой коллектив, и Козловский неизменно присутствовал на всех совещаниях, деятельно помогая в подготовке к будущей работе. Он не был ученым, но обладал организаторским талантом и в высшей степени практической жилкой, которой не хватало многим профессорам и академикам. Все признавали, что без него многие вопросы были бы не предусмотрены.
В действительности он жил в лагере по распоряжению ЦК партии, но не считал нужным распространяться об этом. Версия об отпуске ни в ком не вызывала сомнения. Было вполне естественно, что человек, так близко соприкоснувшийся с космическим кораблем, хотел до конца присутствовать здесь. Никому не приходила в голову мысль, что может быть другая, неизмеримо более серьезная причина.
Он поселился в маленькой палатке, в которой жил один, расположенной в центре военного лагеря, рядом с палаткой Черепанова. «Поближе к массам», — говорил он. Это место имело то преимущество, что рядом стоял часовой у знамени и, следовательно, никто не мог подойти
В день прилета иностранцев Козловский рано ушел к себе. Он сел к столу, написал несколько писем и, не раздеваясь, лег на кровать.
Он ждал.
«Если мои предположения правильны, — думал он. — Штерн обязательно придет ко мне».
Как опытный охотник, не видя зверя, чувствует его приближение по едва уловимым признакам, так он чувствовал, что поведение старого астронома имеет какое-то отношение к тому «зверю», которого он хотел выследить. Подозрения были туманны и неясны ему самому, но он был убежден, что не ошибался.
И он не ошибся.
Часы показывали без четверти одиннадцать, когда Козловский услышал грузные шаги астронома. Штерн вошел в палатку и извинился за позднее вторжение.
— Входите, входите, Семен Борисович! — сказал Козловский, вставая с кровати и подвигая кресло. — Садитесь! Очень рад, что вы пришли. Спать не хочется, лежу и скучаю.
— Почему же вы ушли так рано?
— Устал.
Штерн сел и рассеянно стал перебирать лежавшие на столе книги. Козловский, внимательно наблюдавший за ним, заметил, что руки астронома дрожат.
— Вам холодно, Семен Борисович? — в упор спросил он.
Старик вздрогнул.
— Холодно? Нет, почему же!
— У вас руки дрожат. — Козловский обошел стол и сел напротив гостя. — Я все хотел спросить вас: почему вы так волновались на аэродроме, в лагере, да и сейчас тоже волнуетесь?
— Я не волнуюсь… — начал Штерн, но сразу же перебил сам серя — Нет, волнуюсь, даже очень волнуюсь. — Он поднял на Козловского глаза, добрые усталые глаза много пожившего человека. — Такой странный случай! Совершенно непонятный… Я никак не могу понять, в чем тут дело. И боюсь чего-то… Вы секретарь областного комитета партии. Я должен вам сказать… Вы поможете мне разобраться. Я не знаю, в чем тут дело, но чувствую что-то нехорошее. Мне почему-то кажется, что это имеет отношение к тому, о чем вы нам говорили на собрании.
Во время этой сбивчивой и путаной речи Козловский внимательно и серьезно смотрел прямо в глаза астронома.
— Вы хорошо сделали, что пришли ко мне, — сказал он. — Я ждал вас. Я не устал, а нарочно ушел, чтобы дать вам возможность прийти ко мне. Говорите! Здесь нас никто не услышит.
— Вы ждали меня? Значит, вы тоже заметили?
— Я заметил ваше волнение, и этого для меня достаточно.
— Это очень странный случай. И совершенно непонятный. Они должны были знать… Впрочем, этот очень похож на него…
— Дорогой Семен Борисович! — сказал Козловский. — Перестаньте говорить загадками.
— Да очень просто. — Голос Штерна внезапно окреп. — Этот О’Келли совсем не О’Келли.
— То есть как? — Козловский не ожидал такого оборота.
— А вот так! Он, может быть, действительно носит фамилию О’Келли, но он не директор Кембриджской обсерватории, не тот О’Келли, о котором нас предупреждали. Чарльза О’Келли я хорошо знаю. Этот человек очень похож на него, но это не он.
— Вы в этом уверены? — тихо спросил Козловский.