Камчатка
Шрифт:
Когда папа уже был маминым женихом (а мама изучала астрономию довольно серьезно, поскольку эта наука состоит в родстве с физикой), они, приезжая в Доррего, после ужина каждый вечер выходили смотреть на звезды. Бабушка рассказывала, что в те времена в небе было не протолкнуться от экскурсантов. Мало того что русские и янки делили между собой планету, – они и за космос взялись. Запускали спутники и космические корабли, собак и обезьян, многоступенчатые ракеты и астронавтов, мечтавших о президентском кресле. Бабушка клялась, что как-то ночью видела спутник, но папа всякий раз над ней насмехался:
– Брось, мама, какой спутник! Просто звезда упала.
– А почему огонек был красный?
– Это
Нигде и никогда больше я не видел такого небосвода, как в Доррего, – такого бескрайнего и черного, с таким множеством звезд всевозможной яркости и величины. Возможно, это изобилие объясняется тем, что в Доррего космос ничто не застит: местность равнинная, поблизости нет больших городов с их искусственным освещением и собственными облаками газов… (У городов есть постыдная привычка притворяться сияющими созвездиями; поглядите-ка на них с борта самолета.) Небо Доррего невозможно окинуть одним взглядом. Приходится выворачивать шею, жалея, что она не резиновая, смотреть поочередно во все стороны света, а потом запрокидывать голову, а потом прочесывать небо глазами: справа налево, слева направо, и все равно даже половины не увидишь. Некоторые звезды слипались в сплошной комок, так что в небе сияли белые пятна; подметив это, я ощутил себя братом того человека, который впервые взглянул на небо и увидел лужицы разлитого молока.
До Доррего небо было для меня черным экраном, на котором мерцало и посверкивало несколько прелестных звездочек. Симпатично, но ничего особенного, почти как куполообразный свод в кинотеатре «Опера». В Доррего я узнал другое небо – бескрайнее, заставляющее тебя листать словари в поисках синонимов слова «бесконечность», небо со звездами, образующими уже не созвездия, но галактики, со звездами, которые роятся, как пчелы, и не кажутся застывшими, прикованными к своим местам, но движутся. Мерещится, что ты даже видишь их движение. Звезды – словно следы какого-то существа, которое только что – секунду назад, пока ты зевал – прошло по небу. Под этим небом появляется чувство, что понимаешь все на свете, будто на тебя снизошло откровение; осознаешь, как человек ощутил потребность в языке, чтобы описывать самого себя, в географии – чтобы осознавать свое местоположение в мире, в биологии – чтобы не забывали, что у себя на планете мы желторотые новички по сравнению с другими живыми тварями, и, наконец, в истории – ведь небо Доррего рассказывает истории, все истории одновременно: лирические и эпические, о любви и утратах, в жанре миниатюр и масштабе монументальных фресок.
Мама расстелила на лугу ватное одеяло, и мы устроились на нем вчетвером. Гном моментально заснул глубоким сном: я приподнимал ему веки, светил в глаза папиным фонариком, но он и ухом не вел.
– Когда ваши родители еще не поженились, мы всегда после ужина выходили смотреть на звезды, – сообщила бабушка из кресла, не забывая о своих обязанностях экскурсовода Музея Нашего Счастья.
– Ой, смотрите! Метеор! – воскликнула мама.
– Где, где?
– Вон там, смотрите. Только он уже пролетел. Метеор и есть метеор. Зазеваешься – пропустишь.
– Что такое метеор?
– Иногда смотришь на небо, и вдруг звезда пролетает со скоростью тысяча километров в час. Фы-р-р-р – и нету, – сказал папа.
– Вообще-то это не звезды, – уточнила мама. – Это камни, обломки астероидов. Входя в земную атмосферу, они загораются…
– Нет, нет, нет, – прервал ее папа. – Нет науке!
– Почему это «нет науке»? – возмутилась мама.
– Науке – нет, поцелуям – да!
И они начали целоваться. У меня же были другие заботы.
– Я ничего не вижу! – пожаловался я.
– Тут нужно терпение. Смотри
– Ну, ребята, до завтра, – сказал дедушка.
– Не уходи! – завопил я и повис на его руке, пока он не повалился на наше одеяло.
– И кто теперь меня поднимет? – спросил дедушка, заливаясь смехом.
– Вызовем кран из автоклуба, – заявила бабушка. Она еще не простила дедушке насмешку насчет красного вина.
– Пусть тебя внук поднимает – он у нас в семье самый сильный, – высказался папа.
– Я тебя подниму. Только потом. Пока полежи тут.
– Ну, если я простужусь…
– А вон там – Южный Крест?
– Конечно.
– Если увидишь падающую звезду, – сказал папа, – можешь загадать желание.
– А какая связь между желаниями и звездами?
– Не знаю. Но такие желания сбываются, правда-правда. Я сам один раз загадал, на этом самом месте, и сбылось.
Тут папа с дурацкой улыбкой обернулся к маме, и они опять стали друг друга чмокать.
Вдруг Гном привстал на одеяле, протер глаза и завопил:
– Мне снился свет! Мне снился свет!
Не знаю уж, сколько мы так просидели: Гном, прильнув к бабушке, все толковал о своем видении, папа с мамой сидели в обнимку, а дедушка рассказывал мне историю об охотнике Орионе. Я же лежал на спине и глазел на небо, стараясь не моргать.
Метеоры (в народе они зовутся падающими звездами) – это каменные осколки небесных тел, которые, входя в атмосферу нашей планеты, загораются. В этом смысле правота была на стороне мамы. Каким-то образом они связаны с желаниями, которые нужно загадывать, пока видишь, как метеор скатывается по небу. Тут был прав папа.
Я глядел и глядел, пока у меня глаза не зачесались, но так ни одного метеора и не заметил.
Потому, наверно, мое желание и не сбылось.
Перемена
Как знать, Алиса,
Эта страна возникла не потому,
что «почему» кончается на «у».
Пятый урок: история
ж. 1. Совокупность всех событий, произошедших в прошлом. На протяжении своей истории человечество развивается.
2. Повествование об этих событиях. История сообщает нам о важнейших свершениях человечества.
72. О (не)счастливых концах
Не люблю историй, которые плохо кончаются. Взять, например, Гудини. «Китайская пытка водой», Тони Кертис в саркофаге, на нем смирительная рубашка, ноги скованы кандалами; он пытается освободиться – и не может, силы на исходе. Последние пузырьки воздуха вырываются у него изо рта. Кто-то вскрикивает – кажется, женщина. Кто-то другой разбивает стекло, и вода выплескивается на сцену, обрызгивая зрителей в первых рядах. Тони Кертис прощается с Дженет Ли и испускает дух. Лучше бы он попал под машину или, как Лоуренс Аравийский, разбился на мотоцикле. (История о Лоуренсе хороша тем, что начинается с финала: все огорчения сконцентрированы в начале, а венчает фильм то, что надо, – сцена в пустыне.) Гудини дал маху, один-единственный раз в жизни не сумел выскользнуть из пут. Это похоже на насмешку судьбы. Жестокую насмешку, вроде тех кар, которым боги подвергали смертных за попытку взлететь или украсть священный огонь. Судьба точно хотела сказать: «Откуда бы ты ни удирал, Гарри, есть то, от чего не сбежать никому».