Камень
Шрифт:
— Ну так что у вас? — сухо спросил Рябинин.
— У меня ничего.
— О чём же вы хотели поговорить?
— Да о чём угодно.
— Как это о чём угодно?
— Разве вам не хочется поговорить с интересным человеком?
Хотелось ли ему поговорить с интересным человеком? Да он искал их, интересных людей, он тосковал по ним, по интересным людям… И если приходил свидетель с отсветом на лице ума и любопытства, Рябинин допрашивал его скоро, лишь бы сделать дело, и затевал бесконечный разговор к тихой радости обоих. Вот только не часто приходили эти интересные люди —
Рябинин разомкнул шариковую ручку, придвинул чистый листок и записал не спеша, нормальными буквами, поскольку допроса не было: «Должны же, чёрт возьми, существовать прекрасные люди, коли я их себе представляю». Он осмотрел выведенные слова… К чему «чёрт возьми»? И ведь думал о людях интересных, а записал о прекрасных… И что о них думать, когда интересный человек сам пришёл в кабинет и ждёт его внимания…
— Боюсь, что разговора у нас не выйдет, — деланно огорчился Рябинин.
— Почему?
— Я не люблю нахалов.
— Я всего лишь элементарно раскованна…
— Вот я и говорю. И потом, мне с вами будет неинтересно.
— Со мной? — радостно удивилась она.
— Вы неинтересный человек, — бросил ей Рябинин поэнергичнее в лицо, в надменную улыбку.
— Почему вы так решили? — не дрогнула её улыбка.
— Долго объяснять.
А мог ли он объяснить? Те волны, нашептавшие брошенную им мысль, были понимаемы только им. Да и правильно ли понимаемы? Ну, будет ли интересный человек одеваться с такой шикарностью? Захочет ли интересный человек кропить себя в рабочий полдень французскими духами? Будет ли у интересного человека такое спесивое лицо и такой самодовольный голос?
— Я вам не верю, — лениво, а может быть, томно отбросила она неприятное обвинение.
— Почему же не верите?
— Я молодая женщина…
— Но я уже не молодой.
— Я недурна…
— Зато я в очках.
— Я говорю по-английски.
— А я и по-русски ошибки делаю.
— Я играю на пианино…
— А я и на однострунной балалайке не сыграю.
— Я училась фигурному катанью…
— А я и простому, прямолинейному не учился.
— В конце концов, у меня высшее образование и я хороший специалист по криогенным установкам…
— А я ничего не понимаю в этих установках, и мой холодильник до того разболтался, что ходит по кухне.
— Что вы всем этим хотите сказать?
— Только то, что сказал, — нам с вами совершенно не о чем говорить.
Она, словно разрешая недоумение, медленно сняла свою могучую шапку — и открылось лицо, ничем не придавленное сверху…
Рябинин смутно отличал симпатичность от красоты. Возможно, она считалась бы красавицей, не коробь её губы жёсткие знаки надменности. Тёмные волосы и короткая, почти спортивная стрижка. Большие серые глаза, которые она то прищуривала, то расширяла, словно хотела испугать следователя. Арочки выщипанных бровей. Тонкий, стремительный носик. Белые худощавые щёки. Крашеные губы, казалось, куда-то тянутся — грешные губы. Она была бы красива, не коробь её эти губы жёсткие знаки надменности. Впрочем, знаки могли
Ей было лет двадцать пять.
— Вероятно, вы встречаете людей по одёжке, — она расширила глаза, и те заиграли стеклянным блеском.
Странная гостья каким-то чутьём уловила источник его неприязни — не женским ли? Но она забыла про лицо, которое ярче любой одёжки.
— Кстати, встречать по одёжке не так уж глупо, — улыбнулся Рябинин.
— Внешность обманчива, Сергей Георгиевич.
Знает его имя… Могла спросить в канцелярии. Но зачем? Чтобы поговорить.
— Обывательская сентенция.
— Почему обывательская?
— Потому что внешность никогда не обманывает, — загорелся Рябинин, ибо задели его любимое человековедение.
— На шубу мою смотрите, — усмехнулась она.
— Внешность — это не только шуба.
— Что же ещё? Форма мочек ушей?
— Лицо, глаза, мимика, манеры… Для следователя внешность не бывает обманчивой. Да и слов вы сказали достаточно.
Почему он с ней говорит? Нерасшифрованные бумаги ждут его, как некормленные дети. Потому что она спорит, а он не привык бросать начатую работу, не привык отступаться от непереубежденного человека, будь он другом, преступником или вот случайно зашедшей девицей.
— Я забыла… Вы же следователь.
— Ну и что?
— Вам нормальный человек не интересен. Вам этот… урка.
— А кого вы полагаете человеком интересным? Небось, кандидата наук?
— Не обязательно.
— Ну да, но желательно?
— Интересный… Это культурный, энергичный, современный и, может быть, загадочный…
— У вас, разумеется, всё это есть?
— А почему бы нет? — спросила она с откровенным вызовом.
Чудесно. За окном хороший зимний день. Допросов нет. Он никуда не торопится и ведёт себе неспешный разговор об интересных людях с красивой девушкой, источающей загадочный запах духов.
— Тогда по порядку, — решился и он не отступать от прямоты. Культурной быть вы не можете…
— Неужели не могу? — она сощурила глаза до ехидно-пронзительных щёлочек.
— Вы от всего закрыты самодовольством.
— Видите меня всего полчаса…
Она хотела продолжить, но её остановила рука следователя, которая взяла карандаш и что-то записала на листке бумаги. Рябинин скосил глаза, обозревая мысль целиком, всю. «Самодовольный человек закрыт от плохого, но он закрыт и от хорошего».
— Вы не можете быть образованной, хоть и кончили институт, потому что ваша самоуверенность безгранична, как вселенная.
— Чего ещё я не могу?
— Упомянутая вами энергия к интересной личности отношения не имеет. Полно энергичных пройдох. Ну, а современность… Я не люблю этого понятия современный человек.
— Да, у вас и вид старомодный.
— Это из-за оправы, — он зло поправил очки. — И у меня нет дублёнки.
Это не только из-за оправы. Из-за костюма цвета жухлого слона. Из-за галстука, вроде бы нестарого, но какого-то блёклого, как клок прошлогоднего сена. Из-за рубашки, чистой, даже новой, но с таким воротником, каких давно не носят. Из-за ногтей, нервно обкусанных за ночным столом.